Не споря ни с чем, намекну. Если столько стёбовых моментов проникло, просочилось, проросло в вещах, собирающихся эксплуатнуть настолько серьёзную тему, это означает лишь одно — мы собрались расстаться с нею. Или с её прототипом. А можно и ещё ужаснее — передать её в ведомство фэнтези, что является лучшим способом дереализовать что угодно.
Прощай, Империя. Пусть на задымленном горизонте российской фантастики сверкнут ещё хоть сто пятьдесят романов о тебе — всё равно прощай.
Количество определений фантастики, как известно, тяготеет к числу определяющих. Столь разительное несоответствие взглядов тем не менее не препятствует оппонентам признавать, что занимаются они, собственно говоря, одним и тем же. Свою лепту в терминологическую путаницу, безусловно, вносит и аморфность литературоведческих терминов: жанр, форма, метод, стиль… При толике желания вполне связное и достоверное суждение о фантастике можно составить, приняв за основу любой из них. Впрочем, оппонент е легкостью разрушит подобное построение именно в силу многозначности данных понятий. Иными словами, существующие мерки «большого литературоведения», действующие, как правило, «по умолчанию» в силу сложившихся правил игры, оказываются неприменимы по отношению к фантастике.
Собственно, именно терминологическая путаница и порождает те бури, что бушуют в стакане с фантастической критикой. Лично мне однажды довелось разнимать двух весьма уважаемых спорщиков, которые, говоря об одном и том же с использованием разных понятий, едва не дошли до потасовки.
Как следствие фантастического литературоведения как такового мы и не имеем: достаточно раскрыть любой посвящённый фантастике журнал или тематический сборник, чтобы убедиться: отведённые критике разделы, в массе своей, заняты либо библиографией-мемуаристикой, либо разбором внутрифэндомных дрязг. Безусловно, и то, и другое, да и третье, разумеется, крайне интересно и небесполезно, однако не способно что-либо объяснить.
Рискну предложить следующий эксперимент: попытаемся выстроить суждение не индуктивным, а дедуктивным методом, то есть не станем в очередной раз притягивать к реалиям существующую терминологию, а попытаемся изучить само явление, дабы в итоге найти для него достойное определение. Безусловно, никто не претендует на обретение в финале некоей окончательной истины. Однако, возможно, шаг на пути к ней будет сделан.
Нет, в самом деле, что же всё-таки объединяет между собой космооперу, киберпанк, городскую фэнтези, сакральную фантастику, хоррор… бранчей существует немало?
Крамольную мысль о том, что фантастическим мы называем произведение, которое содержит в себе события (явления), невозможные априори, отметем сразу. Во-первых, вопрос о возможном не имеет корректного ответа, ибо искусственно ограничивает сферу человеческого познания. Это противоречит самому духу фантастики. Во-вторых, такая позиция противоречит основам мышления, заложенным ещё Аристотелем: «всё помышленное возможно». Кроме того, не следует забывать, что невозможное для автора вполне может существовать вне сферы его эрудиции. То-то удивился Стивен Кинг, когда мальчики из Лэнгли чуть не притянули его за разглашение гостайн! Да и не один он был такой. Ведь, помимо прочего, фантастика несёт ещё и предикторские функции: случаи детальных предсказаний, сделанных тем же Жюлем Верном, общеизвестны.
Попытка же включить в рамки фантастического допущения вообще любой вымысел превращает само это понятие в избыточное: фантастика разворачивается во всю художественную литературу. Неудивительно, что порою раздаются призывы считать фантастами «не только Булгакова, но и Свифта, Гоголя, Пелевина, Гомера, Мильтона и, разумеется, Паниковского»[7].
К тому же, невнятицу в поиски приемлемого критерия определения вносит именно разнообразие существующих направлений в фантастике — от твёрдой НФ до фэнтези.
Так ведь и это ещё не всё! Произведение, содержащее едва ли не образцовое фантастическое допущение, отнюдь не обязательно будет отнесено к фантастике.
Можно сколь угодно изощряться в остроумных насмешках над «боллит-рой» и «букеро-водочными» премиями, или, наоборот, всеми правдами и неправдами стремиться в ряды «мэйнстримщиков» и «магических реалистов», — однако любая модель поведения здесь будет лишь рефлексией, вызванной не выявленным раздражителем.
Нет, серьёзно! Почему «Ульфила» Хаецкой или «Шутиха» Олди — фантастика, а «Римский медальон» Д'Агата или тот же павичевский «Хазарский словарь» — нет? На основании чего из всех фантастов США в «боллитру» был делегирован не Брэдбери или Шекли, а именно Воннегут? Присуждение в нынешнем году «АБС-премии» «Орфографии» Д. Быкова вызвало немало пересудов, а роман О. Дивова «Толкование сновидений» был легко воспринят именно как фантастический, хотя от фантастики в нём, по большому счёту, только талант автора.
