И гордиться… Все гордящиеся Империей гордятся её прошлым. Все имевшие императоров благополучно с ними расстались: кого выгнали, кому отрубили голову, а кому декапитацию заменили обязанностью разводить истинно имперскую породу собак или там защищать честь страны в конном спорте. Российская имперская гордость имеет кучу изъянов — чуть-чуть не стали первыми в мире по вологодскому маслу и юфти, чуть-чуть не заняли два континента, откусив изрядный кусок у третьего, чуть-чуть не победили всех, кого можно, просто из чистого благородства чуть-чуть не додавили гадов из-за черты оседлости, разрушивших прекрасную мечту…
Альтернативки имеют великую и человечную миссию: заменять в воображении вот эти неприятные «чуть-чуть» на обжелезившийся триумф имперской воли. Чем-то мне всё это напоминает моего соседа, который ловит меня на площадке за пуговицу и долго рассказывает о своём блистательном доперестроечном прошлом. Сочувствовать я ему, конечно, сочувствую, но, во-первых, многие из его бывших коллег совсем иначе рассказывают о его роли в жизни советской империи; во-вторых, дядя Дима — безнадёжный алкоголик с роскошным букетом хронических болезней…
Кстати, о болезнях. В упомянутых романах, уже практически ставших классикой имперской мысли российской фантастики, Россия обязательно чем-то должна отболеть. У Плеханова некоей психодеформирующей или психотрансформирующей болестью, у Дивова эпидемией узаконенных убийств, у Рыбакова… Ну, это вообще отдельный разговор. Чем она у Рыбакова только не болела, начиная с «Доверия» и «Надо успеть». В «Гравилете «Цесаревич» это болезнь времени-пространства, наведенная гениальным болезнетворцем, в редкостно омерзительной форме, хотя и в лабораторных условиях.
Почему империя Рыбакова выглядит игрушечной, несмотря на все титанические усилия автора, так же, как совершенно надуманным выглядит здесь менаж-а-труа? Сразу оговорюсь — эту книгу, «Гравилёт «Цесаревич», я люблю, это последний стоящий роман Вячеслава Михайловича. Но…
В двадцать первом веке монархий быть не может — ни идея aristos’a, ни идея помазанника Божия уже не срабатывает: один пример Николая Второго, не тем будь помянут, развалившего всё, что можно, и не уберегшего даже собственную семью, убедит кого угодно. Все монархии XXI века, за исключением разве что нефтяных, декоративны, приманки для туристов, и ничего более.
В романе Щепетнева именно память о том, что в реальности произошло с альтернативным, тихим, порядочным и самоотверженным царём Алексеем, окрашивает этот характер новыми красками.
Личности, способной оказаться на современном русском троне, в наше время не разглядеть, даже если сажать её туда на, так сказать, британских условиях — сладостно и почётно. Только зачем? Похоже, у России и так будет свой император, без трона и скипетра, без короны и мантии, без всенародного восторга и волеизъявления, но будет. А империя, основанная только на финансовом, экономическом и военном могуществе, ну и, разумеется, на численном и территориальном преимуществе, — это не империя. Просто большое предприятие по распространению и позиционированию себя на рынке мировых ценностей. Империя обязательно аристократична. А аристократия нужна была тогда, когда плебей или разночинец, поднявшийся до вершин, был скорее исключением, чем правилом. Аристократия, помимо прочего, это ещё и система преимуществ, предоставляемых accidence of birth. У плебеев и разночинцев такой системы не было, и они проникали в неё с дикими, отсеивающими усилиями. Возможно, именно потому среди них есть персонажи, пользующиеся симпатией даже хорошо информированных людей.
Русская монархия, несмотря на все усилия историков и публицистов, а также Союза потомков дворянских родов, не одарила нас ни одной личностью, способной вызвать достаточную приязнь у нормального человека. Но, в общем, это не только её беда. Возьмём любую империю, ну хотя бы две самых недавних — британскую и австро-венгерскую, и убедимся, всё равно — через историю ли, беллетристику ли, что в памяти остаётся огромное число скомпрометированных аристократов и крошечная кучка героев.
Русская литература не дала ни одного Киплинга или Конан Дойла, могущих исторгнуть у русского человека слезу восторга перед Империей. «А как там лорд Уорден? А как там наш пролив?..» Не-е-ет, русскому человеку намного меньше импонирует слава, купленная кровью, и полный гордого чего-то там покой… Чёрт его вообще знает, что ему импонирует. Ладно, потом спросим у Жириновского.
Были такие спорадические малые судорожные приступы то у Пушкина, то у Лермонтова, то у Достоевского, но их не учитывают даже горячие патриоты: «В шапке золота литого старый русский великан…» или «Мусью француз, е… Бонапарт!..» Всегда можно припомнить, к какой оценке позже неизбежно переходили великие.
