Полдень XXI век, 2009 № 12 полностью

У него странная улыбка — это первое, что я замечаю. У него странная, просто странная улыбка. Не приятная и не неприятная, я не могу сказать ни того, ни другого — просто его улыбка странная.

— Фрэн, — говорит он.

У него зеленые глаза, да; но не блекло-зеленые, словно выцветшие, как у меня, а яркие, с желтоватым оттенком. Его кожа темнее моей. И он сам, весь, не такой, как я.

И я не верю.

Не верю, что он — моя новая идеальная пара. Должно быть там, внизу, произошел сбой, и кривая совместимости вышла неправильно. Они ошиблись.

— Джеймс, — выдыхаю я.

И он смеется.

Он наливает мне чаю.

Кружки его, из его вещей. Яркие; моя — зеленая, его — оранжевая. Как два пятна.

— Я у тебя второй, — он даже не спрашивает. Он просто утверждает.

Но я все равно киваю, просто так; потому что когда муж задает вопрос — надо отвечать. Меня так учили.

— А я у тебя? — неуверенно. Я не привыкла задавать вопросы, не привыкла получать ответы.

Впрочем, ответа я и не получаю. Он просто усмехается.

— Нет. Ты у меня не вторая.

Я могла бы догадаться.

На его карточке нет возраста, нет года, нет вообще ни одного числа, кроме идентификационного номера и серии. Его карточка старого образца.

Я пытаюсь вспомнить, когда же выдавали карточки такого образца, но вспомнить не могу. Я слишком плохо учила историю гражданских прав.

Он старше меня.

Не старее, именно старше. В нем есть все то, что приходит только с опытом, — уверенность и что-то еще. Странное. Еще что-то странное в нем.

С моим первым — хотя сейчас уже неправильно так говорить, мой первый теперь Джеймс — мы были почти ровесниками. Мне семнадцать, ему — около девятнадцати; оба друг у друга первые, оба с планами и надеждами. Которые разрушились сразу же, в день после свадьбы. Рутина сожрала нас и выплюнула уже пережеванных, с переломанными костями и кровоточащими ранами. Я так и не оправилась, просто научилась жить по инерции. Он? Не знаю.

— Ты любила его?

Я вздрагиваю.

Я боюсь смотреть ему в глаза, боюсь даже просто смотреть на него. Я отвыкла от взглядов, отвыкла от того, что на меня смотрят. Особенно так, как он, — пристально, внимательно.

Я так и не рассмотрела его как следует.

— Кого?

— Твоего первого мужа.

Я кусаю губы. Смотрю вниз, на свои колени; и мои руки словно бы стянуты невидимой лентой. Мне не хватает только экрана, вентилятора и голоса.

Его голоса, голоса моего Инспектора.

— У меня... — Осекаюсь. Я не знаю, проверка это или нет, проверяет меня Джеймс или нет. Если я скажу «да», это будет ошибкой. Но и «нет» — тоже. Правильный ответ — ты мой первый и единственный. Как-то так.

Но я не могу этого сказать. Не могу произнести этих слов.

На его губах странная улыбка, и я мечтаю, чтобы прямо сейчас между нами опустился экран.

И чтобы он слова заглушал тоже.

— Ты милая девочка, Фрэн, — говорит Джеймс. Все с той же улыбкой, странной.

Я стою у зеркала в ванной.

На двери нет защелки, нельзя пока. Первые три месяца — никакого уединения, никакой частной жизни. Мы должны стать одним целым, потом только все остальное. Мы должны научиться жить вместе, и даже дышать в ритм.

Я стою у зеркала и никак не могу заставить себя раздеться.

Он ворвался без стука, просто пнул дверь ногой, и она распахнулась. Он был пьян — и это был первый раз, когда я почувствовала запах пьяного. Особый запах, врезавшийся в мою память.

Я обернулась.

У него заплетался язык, и я долго не могла понять, чего же он хочет. Не понимала его слов, его жестов, его движений. Не понимала, зачем он стягивает с себя одежду, разве он не может подождать, пока я вылезу из ванной.

Он еле держался на ногах и ухватился за занавеску, чтобы не упасть. Оторвал ее; она упала на белый кафельный пол и так и осталась там — как бледно-зеленая лужица.

А потом он забрался ко мне, потом он прижал меня к мокрой стене, потом его руки лезли туда, куда не должны были бы лезть, потом я кричала, плакала и вырывалась...

...мне было больно.

Да, мне просто было больно. И я не чувствовала, что стала частью чего-то идеального.

Я не могу заставить себя раздеться.

Я смотрю на себя в зеркало—бледная кожа, синяки под глазами, бледные губы. Расширенные зрачки. Искусанные губы, до крови.

Дверь открывается с тихим скрипом.

Наверное, они забыли смазать петли.

Щелчок.

Я чувствую себя маленьким ребенком.

Я сижу на полу в гостиной, прямо на белом ковре; сижу, обхватив руками колени, закутавшись в старый свитер. Я держу в правой руке пульт дистанционного управления и беспорядочно переключаю каналы.

Я не знаю — что будет, если Джеймс проснется, если он войдет сюда, ко мне.

И я боюсь того, чего не знаю.

Там, в белой комнате, когда я лежала на койке, сжавшись в комочек, я думала — зачем все это? Зачем вся эта сложная система, зачем эта точно выверенная и заранее рассчитанная совместная жизнь, когда все может быть проще.

Они могут привязать меня к кровати и позволить моей идеальной паре делать, что нужно.

Когда я сказала об этом Инспектору, он молча поставил галочку в своем блокноте. А потом обвел ее кружочком и подчеркнул двумя линиями.

Или перечеркнул.