Полдень XXI век, 2009 № 12 полностью

— Это всегда сложно, — говорит Джеймс.

Я вздрагиваю.

Он лежит на кровати, вытянувшись поверх одеяла, и наблюдает за мной.

— Извини, — бормочу я. — Я не хотела тебя будить.

Он фыркает. И еще усмехается, наверное, но в темноте я не вижу его усмешки. Даже если она есть.

Все, что я знаю о нем сейчас, — он часто смеется. У него странный смех, и есть в нем что-то такое, что меня пугает.

А больше я не знаю ничего. Ни его прошлой жизни, ни его нынешней. У него многое позади, многое осталось там, в той его жизни до меня, но пугает даже не это. Не то, что ушло в прошлое, а то, что перешло в настоящее. Я боюсь того подтекста, который кроется за простым именем Джеймс и карточкой старого образца.

Без дат и цифр.

— Ничего.

Он хлопает по матрасу.

— Садись. Нам надо поговорить.

Я слушаюсь.

Белая простыня, белый пододеяльник — и его темный силуэт на фоне всей этой белизны. Это как-то символично.

— Я у тебя второй, — повторяет он.

Он уже говорил это раньше, легко и чуть насмешливо, но сейчас он говорит это по-другому. Серьезнее. Как будто сейчас в этом слове — второй — стало куда больше смысла, чем раньше.

— Да, — признаюсь я.

— И твой первый брак был неудачным.

Я кусаю губы.

Я кусала губы — чтобы выступила кровь.

Я обмакивала в эту кровь палец, и рисовала красные цветы на белых простынях. Чтобы они не были белыми — стерильно, безупречно белыми.

— Я бы не сказала, что...

— Фрэн, — он касается моей руки.

Я умолкаю. Я смотрю на его пальцы, стиснувшие мое запястья, и его кожа кажется такой темной на фоне моей. Слишком темной.

— Перестань. Ты не там. Я не Инспектор. И тебе не надо притворяться.

— Я не притворяюсь, — тихо возражаю я.

Сначала мне кажется, что он не слышит моих слов. Потому что он молчит, просто молчит; и часы в другой комнате тикают, а мое сердце бьется слишком часто. Потому что я почти не вижу его в темноте и не вижу его лица.

Но потом он начинает смеяться.

Он смеется тихо и зло; именно зло, и никак иначе — как бы плохо я ни разбиралась в человеческих чувствах и эмоциях, это не подлежит сомнению.

Я не боялась своего первого мужа.

Я знала, что он может — и любит — причинять мне боль. Но не больше. Только боль, тупая физическая боль, которая утихала через какое-то время и становилась смутным воспоминанием. Пока не повторялась.

Я не боялась его.

Сейчас я боюсь.

— Ладно, девочка, — наконец, говорит он, — я не буду трогать твой маленький черно-белый мирок.

И отворачивается от меня к стене.

Он пожелал мне удачи.

Мы сидели рядом, на желтой скамейке под деревьями, и желто-красные листья на сером асфальте напоминали пятна пролитой краски. Моя нога касалась его ноги, и это было моим первым реальным ощущением вне белой комнаты. Первым, что я по-настоящему почувствовала.

А потом он пожелал мне удачи.

— Мое имя Фрэн, — говорю я. Протягиваю карточку дежурному администратору; она смотрит на мой номер, смотрит на экран и кивает охраннику.

Я вытягиваю руки вперед — запястье к запястью, как меня научили.

Администратор качает головой — не надо. Она улыбается мне — с жалостью и чуть насмешливо.

Это смешно, да.

Мои руки дрожат.

Он поворачивается.

Я замираю.

Минуту мы смотрим друг на друга, он — на меня, я — на него. Это неожиданно. И странно. Без белого экрана, разделяющего нас, вне белой комнаты. И так вот, в этом почти уже реальном мире, мы чужие.

Нас разделяет гораздо больше, чем просто белый экран.

— Фрэн.

— Инспектор.

Снаружи осень — мокрая и сырая. Пасмурный день — хмурое небо и мелкий дождь.

Мы идем рядом; у него большой черный зонт, у меня — красный. Я почти не вижу его лица, и это кажется правильным. Это возвращает в прошлое. К бестелесным голосам и теням на экране.

Руки мерзнут, перчатки я оставила дома.

— Как вы? — наконец, спрашивает он. У него ровный голос, выверенный. Тщательно подобранные слова, тщательно подобранные интонации. Раньше я этого не замечала.

Сейчас, после Джеймса, замечаю.

Он отстраненный. Максимально отстраненный, максимально чужой. Вся наша иллюзорная близость родилась и умерла в белой комнате. В реальной жизни ей нет места.

Я делаю глубокий вдох — холодный, влажный воздух с запахами осени — и, наконец, понимаю, что живу. Дальше. Двигаюсь вперед.

Я улыбаюсь.

— Уже лучше, Инспектор.

Я думала о нем.

Я лежала без сна, отвернувшись от Джеймса, и думала о нем. Вспоминала его голос, прикосновения его рук. Слова и фразы, случайно вырванные из прочего контекста.

Я жила ради этой встречи.

Мы садимся за столик уличного кафе. Прячемся под широким красно-желтым зонтиком. Народу почти нет, вокруг — ровные ряды пустых столиков, на которых только пепельницы. Где-то в другом конце — молодняк, еще непарные.

— Мне казалось, что это ужасная ошибка, — начинаю я. — Мне казалось, что это неправильно, и мы с Джеймсом — неправильная пара. Мы не можем быть парой.

Он смотрит на меня. Локти на столе, руки в перчатках.

Нам приносят меню, я заказываю кофе, он просто откладывает его в сторону. Ждет продолжения.

Я продолжаю.