Тохтамыш смотрел на полог, за которым скрылся Едигей, внук мурзы Ногая и дочери византийского императора Евфросиньи. Скоро он примет наследство отца, тарханного князя, который на покое доживает дни в столице своей Орды Сарайджуке, что стоит в низовьях Яика на скрещении торговых путей. Это отец Едигея повелел своему улусу, простёршемуся на юге от берегов Хвалынского моря до берегов Хорезмийского моря, на севере - от реки Камы до реки Туры, что за Каменным Поясом, называться по имени предка - Ногайской ордой, и даже поделил свои владения на улусы. Пусть почудит старик напоследок. Умрёт - и снова на месте его "орды" будет улус, и название ногайцев исчезнет. Но, приглядываясь к молодому мурзе Едигею, Тохтамыш всякий раз испытывал тревогу. С чего бы? - ведь Едигей сразу признал Тохтамыша своим повелителем, поддержал его в борьбе с другими заяицкими ханами. Такого бы в самый раз поставить первым ордынским темником: храбр и расчётлив, твёрд и рассудителен, что особенно ценно при остром уме. Счастливое сочетание: ведь волевым людям обыкновенно не хватает ума, умным - воли. Всё это вместе обещало со временем родить выдающегося военачальника и... пугало Тохтамыша. Он смотрел на Едигея, а виделся ему темник Золотой Орды Мамай, непохожий обличьем на этого молодого мурзу. Мамай тоже начинал другом хана Орды, но чем это кончилось...
Четыре тысячи воинов в походе, имея в обозе только вьючных лошадей и верблюдов, движутся вдвое быстрее, чем двадцать тысяч. В полдень на четвёртые сутки дозоры подали сигнал тревоги. Хан приказал остановить отряд, сам во главе нукеров въехал на ближний курган. Нукер-наблюдатель, уставясь вдаль, заговорил:
-Вижу наших воинов, вижу чужих воинов в синих камзолах, вижу красную мантию посла, вижу его белое знамя с чёрным крестом, вижу много навьюченных коней.
"Фряги?.. Посол?.." Усмешка раздвинула губы великого хана. Он молчал, молчали ближние мурзы, молчали нукеры. Приближённые помнили, как у него сорвалось в гневе: "В Орде стали много болтать все. Народ, который тратит силу на слова, становится ленивым и пустым. Словами не восполнишь того, что должны делать руки".
Встречный отряд повернул к кургану, где развевался бунчук хана. Подъехавшие всадники остановились перед цепью стражи. Невысокий человек в мантии с нашитыми чёрными крестами на груди и спине поднялся на курган, помёл землю короткополой шляпой и, выпрямясь, заговорил по-татарски, коверкая слова:
-Лучшие люди Кафы, Сурожа и Корчева прислали меня поклониться тебе, великий хан, нашими дарами, заверить в преданности и просить о твоём покровительстве.
Тохтамыш молчал. Его глаза смотрели на узколицего щуплого фряга, которому даже посольская мантия не придавала необходимого послу величия. Казалось, хан сейчас тронет шпорами жеребца, проедет мимо своим путём, и горе тогда крымским городам генуэзцев! Посол оборотился, хлопнул в ладоши. Из толпы сопровождающих его выскочил слуга с кожаным мешком и свёртком, на четвереньках подбежал к копытам аргамака хана, расстелил красную материю, зубами развязал мешок и положил на ткань обритую голову в запёкшейся крови, на четвереньках отбежал за спину посла.
Было тихо в осенней степи. Смолкли крики гусей, летящих к лиману, прервался в небе клёкот орлов, поспоривших из-за добычи, и показалось хану - он услышал шорох скользнувшей по кургану тени от пролётной скопы. Генуэзский посол перевёл дух, обмахнул рукавом пот со лба - заметил, как разгорались глаза хана.
Заныла зелёная муха, села на обритую голову, поползла по мёртвому лицу с закрытыми глазами и сомкнутым ртом. Тохтамышу почудилось - голова на красном куске ткани стискивает зубы, сдерживая гневный крик. Прокричала казарка, хан вздрогнул, сбросил оцепенение, поднял глаза, проводил взглядом серую стаю и снова, уже мельком, глянул на мёртвую голову. Нет, никогда больше из этого рта не вырвется слово. И только теперь великий хан Тохтамыш поверил: он - властелин Золотой Орды.
-Ставьте мой шатёр, - приказал нукерам. - Несите, что есть в бурдюках и хурджинах: я принимаю посла. Это, - он кивнул на отрубленную голову, - выставить на длинной пике посреди войска.
На вершине кургана постелили кошмы, в середине - белый войлок для хана. Тохтамыш сошёл с лошади, уселся на горке цветных подушек, указал послу место напротив. Тот, скрючив ноги под мантией, опустился на войлок.
-Великий хан, дозволь принести остальное?
По знаку посла двое слуг развернули атласный свёрток и положили к ногам хана кривой меч в золотых ножнах, осыпанных изумрудами, с алмазом в торце серебряной рукояти.
-Прими, великий хан, подарок от города Кафы. Мы знаем: не пройдёт и месяца, как взбесившийся московский медведь склонит под этот меч свою шею.
Тохтамыш взял меч, слегка обнажил. Витая серая сталь клинка говорила за себя. Подарок - царский, однако со значением - оно высказано в речи посла.
