Она ела, посматривая на своего юного повелителя. Слуга наливал в чаши кумыс и кобылье молоко, сетуя: до чего бедны нынешние ордынские сотники - в оловянные чаши приходится лить то, что ещё древние боги велели пить из золота, серебра или дерева. Лучше всего - из дерева, но хорошую деревянную чашу, достойную царевича, ханского сотника, теперь и на серебряную не выменяешь. Все воюют, не переставая, а добычи нет. Не лучше ли нынешним воинам перейти в ремесленники и купцы?
Царевич нахмурился и приказал:
-Юрту раздели пологом. Девушка не пьёт кобыльего молока, положи ей турсук с водой. Отдай мою шёлковую епанчу. Она ничего не имеет, кроме того, что - на ней. Поэтому во встречном караване надо купить необходимое. Она скажет.
Слуга наклонил голову, хотя его лицо выражало недовольство: кого привёл царевич в юрту - рабыню или госпожу?
Глядя, как девушка подбирает крошки, Акхозя схватил её руку. Ладонь источала сладкие ароматы - эту руку ещё недавно умащивали пахучими бальзамами, - но он ощутил и её силу, и не сошедшие бугорки мозолей под бархатистой кожей ладони. Девчонка знала труд.
-Хочешь, я отпущу тебя домой?
Она не поняла, Акхозя подосадовал на себя: куда её отпускать? На корм зверям или в новое рабство?
-Я отвезу тебя домой!
Слуга, занятый пологом, обернулся и покачал головой. Он не мог понять, что случилось с его господином. Или нянька когда-то в люльку царевича подложила сына бродячего дервиша-бессребреника?
-Тебе стелить отдельно? - Слуга спрятал лицо.
Царевич вспыхнул и вскочил.
-Я не платил за неё. Она мне - подарена, но она - свободна.
Старый воин проводил господина усмешкой: бедный джигит, он ещё помнит, как на его спине ездили сыновья хромого Тимура, как один из них променял его своему брату на облезлого щенка. Царевич боится обидеть невольницу, будто она - дочь хана. Но она же - рабыня! О том, что полонянка - человек, как, впрочем, и сам слуга, старику даже не подумалось. Какие там люди! Мир всегда делился на господ и рабов.
Смеркалось. Возле юрты хана горели костры, освещая путь расходящимся гостям. Нукеры подхватывали под руки пьяненьких начальников и - кого волоком, кого в седле - доставляли в свои курени. Из сумерек Акхозя видел недповижную фигуру отца. Тохтамыш не пренебрегал хмельным, от выпитого он внешне твердел и становился почти немым. Зато любил тех, кто много пил и много говорил в его шатре, он прощал им даже выпады против него. Ведь человек, отрезвев, никогда не сделает того, чем грозился во хмелю. И не случайно древний степной обычай завещал: в доме хозяина допьяна пьёт лишь его друг...
Акхозя представил, как укладывается полонянка и, стыдясь мыслей, направился к дежурной страже, взял коня и поехал в степные сумерки, туда, где нёс охранную службу десяток из его сотни. Вернулся он в темноте. Слуга спал у входа, Акхозя попытался перешагнуть через него, но не вышло - слуга вскочил.
-Спи, - бросил царевич.
Улёгся на войлок, накрылся походным халатом и, чтобы не думать о полонянке, спящей за тонким пологом, вызвал образ Джерида - любимого чисто-рябого ястреба, его полёт в угон за утками и стрепетами, хватку и падение с добычей в траву...
Ещё во сне он услышал рёв, так знакомый бывалым воинам: "Хурра-гх!.." Вскочил, налетел на слугу, отшвырнул полог. Он спал без доспехов, но меч сразу оказался в руке, в другой - щит. По лагерю метались огни факелов, вырывая из мрака полуодетые человеческие фигуры. Горящие стрелы лились из степной тьмы, вонзаясь в юрты и палатки. Некоторые уже занимались огнём. Курени тысячи стояли плотно, Акхозя по слуху определил - где-то за юртой хана шла рубка. С противоположной стороны холма тоже шёл бой, там особенно страшно ревела труба, и туда, размахивая мечами, бежало большинство поднятых тревогой людей. Воины сотни окружили царевича, он же, вскидывая саблю, кричал:
-Копья!..
Без копий пешие против конных - бессильны, а кони отряда находились в ночном, лишь дежурные стражники крутились верхами. "Спасать хана", - единственная мысль овладела Акхозей.
-Все - за мной! - Прорывая толпу, он ринулся в сторону юрты хана, его обогнали верховые, потом пешие копейщики. Впереди бежали воины соседней сотни. Дождём полились горящие стрелы. На пути пылали палатки, несло палёным от тлеющей кошмы. Но самое страшное - не огонь. Лагерь без повозок - легко доступен для нападающей конницы, и если она ещё не ворвалась в середину общего куреня, значит, врагов - не так много.
Кажется, все сотни тысячи хана спешили спасать повелителя, и бегущие впереди спасли Акхозю с его воинами. Вылетевшая из темноты конная лава потоптала и порубила несколько десятков пеших, но сотня Акхози успела поднять и упереть в землю копья... Сбитых с коней рубили без пощады. Закалённые в битвах, поражениях и победах, ко всему привычные воины тысячи хана, казалось, не знали страха смерти и внезапное нападение встречали стеной.
-Кутлабуга! Ойё, Кутлабуга! - Хан ревел. - Спасай казну, иди на курган, Кутлабуга!
