Татарин пришпорил коня и помчался к броду. У его седла на ремешке, продёрнутом сквозь уши, болтались головы разбойников, в том числе и упокоенных Вавилой. За них полагался бакшиш.
Кони путников были осёдланы, и они покинули страшное место. В голове Вавилы с трудом совмещались города, окружённые оливковыми и лимонными рощами, изумительной красоты храмы, под сводами которых гремят мессы, и это степное племя, что, поедая людей, приносило обет верности своему божку. Но вот странная мысль: хуже ли это племя тех людей в заморских городах, которые покупают в рабы собратьев и замучивают их до смерти в каменоломнях и на галерах? Да и виноваты ли людоеды в том, что Орда лишила их скота и пастбищ, загнала в волчьи урманы, обрекла на звериную жизнь? Помнится, читал им коломенский поп в старой книге: во всех землях, где проходили ордынские завоеватели, люди стали подобны волкам. И как Русь-то не одичала?! А вот те, в заморских городах, воздвигнутых на чужом золоте и чужой крови, они устояли бы, не выродились в полузверей?..
Кони перешли на шаг и Анюта, льнувшая к Вавиле, спросила:
-Не уж то наяву было?
-И мне, Аника-воин, кажется - померещилось. При ясном-то солнышке в этакую чертовщину кто поверит? А вот ночь придёт...
-Ой, боюсь! То ж, небось, нечистый был. - Она троекратно перекрестилась.
-Не пужайся. Не выдадим тебя и дьяволу.
Она спросила:
-А людей страшно убивать, небось, дядя Вавила?
-Людей-то?..
-Этакую нечисть людьми называть! - рассердился Роман. - Оне - хуже зверья. Ну-ка, где бы мы были теперь, кабы не татары, а?
-Ладно о том, - оборвал Вавила. - Я вот слышал: за морем есть целые народы такого обычая... Да ну их! Урок нам надо запомнить. Пока ночевали со всякой опаской, худа не случалось. Рано по-домашнему зажили.
...Шестой день путники ехали старинной просекой, когда-то прорубленной по приказу ханов через рощи и боры, чтобы легче войско Орды проникало в серединные русские земли. Просеку затянуло подлеском и кустарником, осталась лесная дорога, довольно глухая, только ярусы вершин деревцев указывали её прежнюю ширину. Переходили речушки и речки по обомшелым мостам, а чаще - вброд. Стали уже попадаться тёмнохвойные сплошняки, но пока чаще стояли кругом изумрудно-рыжие сосновые боры. Гирлянды тетеревов осыпали плакучие берёзы, и Вавила без труда добывал их к столу. Облетевшие дубравы сменялись по низинам дымчатыми осинниками и корявой лещиной, где множество разного зверья кормилось орехами и желудями, где косули и лоси глодали кору, подпуская человека на выстрел. Рябинник, гнущийся от налитых соком кистей и дроздов, перемежался зарослями малины и шиповника, где ещё бродили медведи и барсуки. Лишь на старых кулигах буйствовал кустарник, напоминая, что это звериное царство было когда-то и человеческим краем. По утрам на заводях ручьёв и речек, на оконцах родниковых ям появлялся ледок, но поднималось солнце, и таяли закраины, улетучивался иней с полёглых трав и ветвей деревьев.
В лесу путники чувствовали себя увереннее, однако ночевали без огня. С давних пор подобные просеки пользовались недоброй славой. Селений вблизи не было, хотя путники знали, что давно вошли в населённую Русскую землю. От просеки же не хотели удаляться - она лучше всяких проводников выведет к городу, а то и к Москве.
Однажды лес расступился над речкой. С высокого берега они увидели по другую сторону вспаханные поля, соломенную ригу возле гумна, а за ней - деревеньку, приткнувшуюся к боку соснового бора. Долго стояли, глядя на сизый дымок над овином.
Вавила снял шапку и перекрестился на ригу.
V
Роман вернулся в Звонцы по первому снегу. Исхудалый, до глаз заросший волосом, он выбрел на берег озера из поредевшего леска и пошёл на село по окрепшему льду, опираясь на палку. Бабы, полоскавшие бельё в проруби, за разговором не заметили, как приблизился к ним оборванный побродяжка. Марья Филимонова, тараторившая про своего сердечного друга - нового звонцовского кузнеца, переводя дух, умолкла, и тогда Роман сказал:
-Бог на помочь, бабоньки.
Жена Романа, закутанная в чёрный шерстяной повойник, ойкнула и ткнулась головой в воду. Роман отбросил посох, упал на колени, выхватил жену из проруби, мокрую, омертвелую, прижимал к себе, повторяя:
-Што ты, дурочка, Бог - с тобой! Жив - я, не из гроба вышел - видишь, во плоти и со крестом на шее.
Он сорвал с неё мокрый повойник, стал надевать на голову свою шапку. Бабы, опомнясь, облепили Романа, заголосили - восставший из мёртвых ратник всколыхнул в каждой ещё не выплаканную боль, зажёг надежду на чудо даже у тех, кому вернувшиеся с Куликова поля ополченцы отдали ладанки похороненных мужей и сыновей. Когда, наконец, вой поутих, Роман покидал бельё на салазки и, поддерживая всхлипывающую жену, захромал к своему дому. На полпути догнала постаревшая до неузнаваемости жена погибшего кузнеца Гриди.
-Ох, батюшка, прости! Проголосила, а спросить-то и не успела: ты, часом, не слыхал про мово Николушку? Не нашли ведь ево наши на поле ратном.
