Смотрят бабы на охотничий поезд, вспоминают, как прежний боярин с дедом Таршилой водили охотников. Нынче во главе ватаги, рядом с господином, староста Фрол - в волчьей дохе и волчьей шапке, на костистом мерине. Тронулись всадники, заскрипели полозья, прекратили грызню собаки. Последним ехал воскреснувший из мёртвых Роман. Его Серый, ещё не пришедший в себя от радости встречи с хозяином, прыгнул в сани, и Роман стал гладить его по широкому волчьему загривку, а пёс, уткнувшись в колени господина, припал к соломе, поскуливал, вилял хвостом.
-Ишь ты, - замечали бабы, - волк, а тож хозяина жалеет.
-Роман-то хлебнул горюшка, жалостным стал. Вчера при гостях плакал, как рассказывал.
-Да уж не дай Бог кому пережить такое.
-А слыхали? - понизила голос одна. - Будто колдунья, баба-то его, из проруби вызвала. Может, Роман взаправду сгинул в донских водах, а это - лишь образ?
-Перестань, греховодница! - перекрестилась другая. - Што мелешь, окаянная? Со крестом и во плоти мужик пришёл, его след везде вон остаётся.
-Эх, сударушки! - отозвалась третья. - Кабы могла я Ванюшку мово с того света хоть на часок вызвать, смертного греха не побоялась бы!
-Не гневите Бога, а то и, правда, недалеко до греха. Вон Гридиха затосковала - к ней уж кажную ночь повадился.
-Свят-свят! Кто?
-Да кто ж? Он...
Замолкли бабы, стали креститься, поглядывая на избу кузнечихи.
-Микула-то припозднился в кузне, идёт мимо подворья в полночь, а темь - глаз коли, и слышит её разговор с кем-то у крылечка. Вслушался - будто бы Гридин голос. Микула-то сам Гридю уложил в могилу, ну, и понял, кто явился заместо покойного. Кинулся к попу, сотворили они молитву, окропились святой водой и пошли, значит, к ней, Гридихе. Пришли - подворье растворено, сени - тож, свет в избе. Вошли... Девчонки на полатях спят, а она сидит за накрытым столом. Чашки с угощеньем, бражка выставлена, ложки и кружки на троих. А в избе никого больше нет, только вроде серой пахнет и как бы тает облако под потолком. "Што ты, матушка Авдотья?" - спрашивают её. А она: "Сынка, вот с мужем привечаю, воротились они с Дона". - "Да где ж сынок твой с мужем?" - "Да вот же, - говорит, - напротив сидят, рази не видите?" Давай они избу святить, её спать укладывать. Поп-то не велел никому сказывать, да Микула шепнул Марье, просил её за Авдотьей приглядеть - руки бы на себя не наложила. У неё ж - дочери, мал мала меньше...
Женщины расходились по избам, и пока были мужики на охотничьей страде, редкая не забежала к кузнечихе. Одна, оказывается, пироги пекла к возвращению своего охотника, да как же с соседкой не поделиться горяченьким? У другой дочка выросла, шубёнка осталась, хоть и поношенная, да крепкая и тёплая. Третья солонину закладывала да вспомнила, что должна осталась кузнецу с лета - поломанный серп ей сварил, - и теперь принесла шмат сала. У четвёртой бабка на днях померла, велела всё её добро соседям раздать, вот кусок холста остался...
Проглотив слезу, принимала Авдотья соседские дары, и хоть и не убывало горе, камень на душе размягчался от человеческого участия, будто светлее становилось в доме.
В ту ночь никто уж не приходил к вдове, приняв дорогой образ, только явился во сне сын Никола. Но не израненный, не умирающий, а каким снился прежде. Суровый мужик с обличьем сына сказал ей детским голосом: "Не тоскуй ты по мне, маманя, - живой я. Иду я к тебе, да путь мне выпал окольный. Но я приду - ты жди"...
Извечный опыт в дни беды сближал русских людей. Знали: сообща, всем миром, держась друг за друга, легче переломить беду. Ведь переломили самое страшное - силу Мамая. И горе утрат перемелется на общей мельнице. Только нельзя никого оставлять наедине со своим горем. Один человек - пропащий.
По пути к урочищу, где готовили первый загон по зверю, Тупик следил за движением охоты, запретил вести громкие речи, хлопать бичами, останавливаться или обгонять передних. В ту пору охота на крупного зверя была привилегией князей и бояр не потому, что служила утехой и развлечением - вроде соколиной. Помогая кормить дружины и двор, большие облавные охоты являлись военными тренировками. Человека, вооружённого рогатиной и луком, сильный зверь не слишком боялся. Раненый сохатый, случалось, бросался на всадников, грозя копытами и рогами, вепрь шёл напролом, не сворачивая перед человеком, зубр мог поднять зеваку на рога вместе с лошадью и отбросить, а остановить разозлённого медведя мог лишь самый бесстрашный удалец. Тут проверялась сила, воспитывались храбрость и ловкость, глазомер и сноровка в опасности, хладнокровие и смекалка. И всё же главное, чему учила такая охота, - распорядительности начальников, умению многих действовать по единой команде, следовать указанному порядку и выручать друг друга.
