Вблизи поляны вепри убавили ход, затихли, но вот снова послышался треск, задрожали кусты, и в облаке снежной пыли в двадцати шагах от охотника на поляну вырвался бурый смерч. Мощная голова, торчащие из пасти кривые кинжалы клыков и щетинистый загривок выдавали старого секача, которого надо беречь ради обильного кабаньего потомства. Громадными прыжками зверь понёсся через поляну, вслед за ним с хрюканьем кусты проломило стадо. Тупик выхватил взглядом крупную старую свинью, повёл самострелом впереди её головы и спустил тетиву. Полёта стрелы он не видел, но свинью занесло вбок, она отстала, поползла, волоча зад. Визг покрыл топот и хрюканье зверей, они прибавили ходу, а визг не умолкал, багровые пятна окрасили снег. Охотник крутил вороток самострела и вдруг замер от рыка, вскинул глаза. С противоположного конца поляны, где в кустарнике скрылось кабанье стадо, к пораненному животному мчался старый секач. Крутнувшись около свиньи, он встал, поднял голову, раздутыми ноздрями втянул запах крови и рыкнул. Щёлк клыков морозцем прошёл по спине Тупика, он потянулся за воткнутой в землю стрелой. Это была его ошибка. Глазки зверя уставились на охотника и угадали в нём врага. Клыкастый смерч полетел на Тупика, и он понял, что выстрелить не успеет, да и мало проку стрелять нападающего вепря в лоб. Бросив самострел, он схватил рогатину, заставил себя удержаться на месте, и когда зверь оказался перед ним, прыгнул в сторону. Секач пропахал снег, взбешённый тем, что на пути вместо человека выросла сосна, ударом клыков вырвал кусок коры, и охотник всадил лезвие рогатины в бок. Рёвом оглушило лес, Тупик пытался удержать рогатину, но его оторвало от земли, и он не понял, почему летит через спину вепря. В нос ударил запах зверины, потом - запах снега, сосны опрокинулись, и он увидел над собой раскрытую пасть в розовой пене и костяные ятаганы. Закрыл глаза: "Дарьюшка, прости..." Удара не было, хлюпающие звуки заставили его разомкнуть веки. Секач бился рядом на красном снегу, загребал ногами и полз на боку. Значит, удар всё-таки оказался смертельным. Тупик вскочил.
С лаем на поляну выметнулась собачья свора, Серый трепанул загривок секача, хватил кровавого снега, глянул на охотника и кинулся за ушедшим стадом, увлекая других собак.
-Живой, Василий Ондреич? - Через поляну спешил Алёшка с рогатиной в руке, самострел висел на ремне за его спиной.
-Как будто. - Тупик стал ощупывать себя и тут лишь заметил, что пола его кафтана располосована - достал-таки вепрь клыком.
Одна из собак, отстав от своры, ухватила раненую свинью за ухо и пыталась повалить, удержать на месте, та хрипела и хукала, мотала гловой, разевая пасть, старалась цапнуть, но силы уходили с кровью, а собака была увёртлива. Алёшка половчее ухватил рогатину и направился к борющимся зверям...
Секач затих, Тупик наклонился над ним, тронул пальцем лезвие клыка, и тогда лишь увидел железную стрелу, глубоко ушедшую в кабанью шею. Так вот что остановило зверя в последний момент, когда он с рогатиной в боку, умирая, готовился нанести смертельный удар охотнику. Алёша...
Парень уже подходил к нему, снегом отирая кровь с плоского наконечника рогатины, в его потемневших голубых глазах - тревога и словно бы вина.
-Он не поранил тебя, Василий Ондреич?
-Не поранил.
-Виноват - я. Бить надо было, когда он возле свиньи стоял, я же не успел перезарядить. Там рысь первой шла леском, ну, я не стерпел - свалил её, а вепри - вот они...
-Не за што тебе виниться, Алёша. Не знал, какой ты - стрелок. Кто научил?
-Дак сызмальства промышляем. Секач-то пудов с двадцать, небось, потянет.
-Жалко кабаньего князя. В самой силе - он, такой - оборона стаду и от волков, и даже от косолапого.
-Што было делать? Его же не трогали - зачем кинулся?
-С того и кинулся - заступник...
Загон подтягивался к охотникам, первыми появились конные, стали поздравлять стрелков с добычей. Фрол, увидев следы борьбы и распоротый кафтан боярина, запричитал и напустился на Варяга, которому он велел не отходить от господина. Тупику пришлось вступиться за парня, напомнить старосте, что его боярин - воин, а не девица.
Солнце утопало в бело-розовом пожаре зимнего поля. На опушке бора гудел и трещал костёр, далеко рассылая жар и постреливая красными угольками. Мужики свежевали зверей, поодаль, на небольшом огне, палили молодого кабана. Собаки кружком облегли становище охотников, щуря зеленоватые глаза, ждали наград за труды. Фрол, следя за работой, поругивался при каждом громком треске в костре:
-Кой дурень в этакой огонь сунул елову сушину? Того и гляди, без глаза останешься! Што вам, сосны да березнику тут мало? Влипнет малый уголёк в зипун, не заметишь, как большая дыра выгорит - латай тогда одежонку, а иде их наберёшься, ниток да заплат? Опять же от лишней заплаты зипун ветшает, а новый-то, небось, коровёнки стоит. Холсты да овчины, небось, не растут на ракитах...
