Не свожу с нее глаз, пока она идет через зал. Почему она идет сгорбившись, опустив голову, настороженно озирается, пробирается вдоль стен, как будто она опоздала и не хочет привлекать внимания? Как будто не хочет никого обеспокоить?
Вижу, как она быстро здоровается с другими родителями, мимо которых ей пришлось пройти, а потом садится и смущенно улыбается, не глядя на них.
Я прекрасно все понимаю. Я и все остальные родители – мы из разных миров. Мне страшно входить в их мир. Страшно сказать что-нибудь не то.
Достаточно посмотреть на них, увидеть, как они друг с другом общаются… Все здесь такое шикарное – официанты разносят шампанское и маленькие сладкие закуски. И я могла бы быть одной из них.
На мне, разумеется, мой самый элегантный наряд и ужасно неудобные туфли на высоких каблуках, но я знаю, что выделяюсь среди остальных на этой церемонии.
Прежде всего все здесь парами – одна я без спутника. Все прекрасно одеты, с идеальными прическами – наверняка только что из парикмахерской. И вряд ли кто-то из них потел в электричке. Я слушаю их разговоры, придвигаюсь ближе, пытаясь присоединиться, – и абсолютно ничего не понимаю. Ну то есть я понимаю, что они обсуждают следующий отпуск за границей, но не представляю, как бы я могла принять участие в этой беседе.
Некоторые пришли со своими профессиональными фотографами. Просто не верю своим глазам! Я-то буду снимать на свой старенький мобильник. И тоже получится неплохо.
Все эти женщины прекрасны! Длинноногие, загорелые, стройные, высокие.
Моя дочь в своем платье выглядит великолепно. Она похожа на них, ничем не отличается. В жизни не скажешь, что она не из их числа.
Никому невдомек, что это платье с распродажи и стоит меньше двадцати пяти евро. Оно правильной длины, не в катышках и производит нужный эффект.
Мне удалось укротить свои волосы. С первого же дня здесь я усвоила, что неухоженные волосы выдают тебя больше, чем что-либо другое.
Моя мама всегда с уважением относилась к учебным заведениям. Даже если о своем школьном времени у нее остались только плохие воспоминания. Она всегда будет на стороне преподавателя, директора. «Школа – это святое, это важно. Учителей нужно уважать». Но уважала ли школа ее саму? Дала ли она ей хоть один шанс? Ее шанс? Не знаю.
Я смотрю на других родителей. Да, моя мама от них отличается, но она лучше, хотя они этого не знают. Она лучше меня и тоже этого не знает. Если кто-нибудь посмеет смеяться над ней, сделает малейшее неуместное замечание, усмехнется, глядя на нее, я выцарапаю ему глаза.
Церемония началась неудачно. Директор произнес речь, в которой я совершенно ничего не поняла. Какие-то странные слова, аббревиатуры, тарабарщина, цифры… В общем, он говорил сам с собой, а не с нами, родителями. И уж тем более не со мной.
Студенты начали выходить на сцену, и мама сгорала от нетерпения, ожидая моей очереди. Казалось, она вот-вот встанет, прижав руку к груди, как мать спортсмена, только что ставшего олимпийским чемпионом, которая плачет и поет громче, чем ее ребенок на пьедестале почета.
А потом на сцену поднялась Лили.
Я подошла к микрофону, даже не задумываясь о какой-то речи. Я просто чувствовала: все, что столько лет комом стояло у меня в горле, должно вырваться наружу.
«Меня зовут Лили. Моя мама – сиделка, она ухаживает за пожилыми людьми в домах престарелых или у них дома, стирает, убирает. Ей пришлось оставить школу в шестом классе, и больше она не училась. Я выросла в районе многоэтажек в южном пригороде Парижа, в рабочем квартале, и я получаю стипендию.
Я не стояла бы здесь сегодня, если бы мама однажды не сунула мне в руки книгу вверх ногами; если бы один взрослый не назвал меня нахалкой; если бы сын одного из маминых подопечных не велел мне заткнуться; если бы преподаватели не твердили мне постоянно, что
Однако если ты из простой среды, то все здесь напоминает тебе, что ты не такой, как все. Видите вы это или нет, понимаете или нет, но все здесь нас отторгает. Все напоминает, что мы не на своем месте. Некоторые даже осмеливаются говорить нам это в лицо. Я не жалуюсь и никогда не просила каких-либо льгот или квоту. Даже если сегодня я склоняюсь к мысли, что минимальная доля стипендиатов в пятнадцать процентов не стала бы роскошью.
Наше имя, история нашей семьи влияют на нас, пока мы растем. Но у моей семьи нет истории. Нет легенды о почтенном предке, пересказанной тысячи раз и прославляющей его, прославляющей нас. У нас нет ни героев, ни подвигов. Ни медалей за заслуги, ни ордена Почетного легиона. Только самые обычные люди, жившие, умершие и не ставшие кем-то особенным. Они так и остались никем. Мы остались никем. Так что история нашей семьи начнется с меня.
