Она говорит, что два года – «это пустяки». Но, дорогая, на самом деле это вовсе не так быстро. И не будь слишком хороша в своей работе, иначе они захотят тебя оставить.
Самое трудное – когда перестаешь быть частью ее взрослой жизни. Она слишком занята, у нее нет времени – и уж тем более для меня. И я жду. Терплю всю эту боль. Потому что я знаю: однажды моя дочь вернется.
Ни один телефонный разговор, ни одни проведенные вместе выходные не обходятся без ее слов: «Подумай о ребенке! Не тяни, ты же знаешь, что после определенного возраста…» Определенного возраста?! Мне двадцать пять! Странно, столько разговоров о ребенке и ни звука об отце, от которого он должен родиться. У меня для нее только один ответ. Чтобы досадить ей.
– Мама, ты была умной, у тебя только один ребенок. Я буду
– Посмотрим, девочка моя. У тебя еще есть время.
А теперь, оказывается, у меня все-таки есть время…
Два года я вычеркивала день за днем из календаря. Ей скоро возвращаться, но она не говорит со мной об этом. Я должна у нее выпытывать. Если я правильно посчитала, ее контракт истекает в конце месяца.
– Ну, что нового?
Она отвечает не сразу.
– Я кое-кого встретила…
– Но это же чудесно, дорогая!
– Да, мы уже давно вместе и… Я так счастлива, мама!
– Ты должна меня с ним познакомить!
– Да, тем более что… Мы собираемся пожениться.
Я слышу свой ответ:
– Рада за тебя, Лили.
Я пытаюсь убедить себя, что это нормально, такова жизнь, нужно привыкать, что планы наших детей никогда не совпадают с нашими. Но это как удар по голове!
Она остается там насовсем…
Когда, где, с кем – я ничего не слышу. Единственное, что я понимаю, – она не вернется.
Я и мой возлюбленный. Два разных мира – два разных социальных класса, две разные культуры.
Когда мы стали жить вместе, я, конечно, говорила ему, что мама воспитывала меня одна, что образования она не получила и что я выросла в парижском пригороде. Просто рассказывала ему об этом, когда к слову приходилось.
Как будто это его не касается и ничего не меняет. Как будто это не объясняет столько всего, столько различий, столько недоразумений. Как будто это ничего не изменит и для него самого, когда ему придется два дня безвылазно просидеть в многоэтажке, вокруг которой нет ни клочка зелени: и на улицу не выйдешь, и заняться особо нечем. Как будто это никогда не станет причиной наших ссор.
Они приехали повидаться со мной. Она в строгом платье, похожа на Кейт Миддлтон. Он в костюме. Они выглядели тут чужаками – здесь если видишь человека в костюме и галстуке, значит, он идет на свадьбу, а не возвращается домой с работы. Наверное, наш район показался ему странным. Наверное, он очень любит мою дочь.
Я не обязана выбирать то же, что мать. Не обязана жить, как она. Я поклялась, что не повторю ее историю. Если я решусь на ребенка, его будут растить оба родителя. Мы никогда не оставим его. Я сделаю все, что в моих силах, а дальше – уж как сложится жизнь. На что-то мы сможем повлиять, на что-то – нет.
Возлюбленный моей дочери. Вместе они как орел и решка. Как огонь и лед. Он невозмутим, спокоен, никогда не злится, словом, идеальный. А она – паровой каток. Будем надеяться, что он не даст себя переехать…
Когда Лили приезжает ко мне на электричке, мы всегда идем от станции до дома пешком – последние десять минут дороги. Уверена, ей нравятся эти встречи со своей прежней жизнью. По этим улицам она ходила в начальную школу. Это ее «мадленка Пруста»[36]. Она, наверное, осознает, какой длинный путь прошла.
Мама иногда перегибает палку. Я приезжаю специально, чтобы повидаться с ней, нагруженная, как верблюд, с чемоданом, полным подарков, она же встречает меня без машины. А от станции до ее дома пятнадцать минут пешком. В такие моменты мне кажется, что меня тут не ждут. Я вышла из своего дома в Англии шесть часов назад, и все это время я в пути – то и дело предъявляя паспорт, пересаживаясь с метро на поезд, с поезда на электричку…
Однажды я перестану тащить этот чемодан в руках и возьму такси. Вот только такси здесь нет.
В его семье все любезны и внимательны. Мы разговариваем о литературе, живописи и театре. На мой день рождения или на Рождество они дарят мне билеты в оперу – на «Севильского цирюльника», «Мадам Баттерфляй», или книги, уже ставшие классикой, «Пену дней», «Маленького принца», или подписку на газету Le Monde.
Я в восторге от разговоров за столом: «Видели последнюю пьесу Важди Муавада? А что ты думаешь о последней книге Лолы Лафон? В газете была восторженная статья о выставке Сулажа![37] Ты читал?»
Я впервые оказалась среди похожих на меня. Среди людей, чьи сердца наполнены теми же чувствами.
Каждое воскресенье в полдень они ждут нас к обеду. Мы часто видимся: девяносто процентов свободного времени я провожу с его семьей, десять процентов – с моей. А вообще, мое время уже на девяносто процентов состоит из работы и на десять процентов из отдыха.
