— Горит, — она тихо рассмеялась. — Мама восхищается отцом, опекает его. Когда у него неприятности на работе, она покоя не знает, покуда не придумает, как их решить. А он… Знаешь, когда папа смотрит на маму, у него глаза становятся кроткие, как у маленького ребенка. Иногда они даже про меня забывают: сидят полдня на веранде, шепчутся между собой, целуются… Я, бывало, к ним подкрадусь и оболью водой! — она расхохоталась. — Ну, мама грозится, папа ее урезонивает, потом они меня сажают между собой и целуются через мою голову, а меня тискают… Они еще любят в музеи меня вместе водить, — она прикрыла глаза. — А еще, бывало, я заболею, она сядут у моей кровати по обе стороны и начнут шутить, я хохочу и сама по себе, без лекарств, поправляюсь… Мама говорит, в этот раз она мне пришлет для рождественского бала какое-то совершенно необыкновенное платье. Она любит ходить со мной по магазинам, по выставкам, к портнихе всегда берет… Папа со мной сам занимался историей и политикой, и сейчас продолжает. Знаешь, в детстве я особенно любила слушать про просветителей, как они обосновывали, зачем людям свобода, равенство, достоинство… А еще про Великую французскую революцию. Не поверишь, мне одинаково нравились Олимпия де Гуж и Шарлотта Корде.
— Революционерка и роялистка? Почему?
— Они личности, одинаково способные на поступок, на протест. Я бы тоже могла, наверное, явиться к тирану домой и пырнуть его ножом…
— А потом взойти на гильотину, зная, что никто не спасет?
Викки призадумалась.
— Желательно, чтобы спасли. Или чтобы хоть расстреляли, а не так… А ты способен на такое, как ты думаешь?
— Я бы скорее сам возглавил революцию, — ответил Альбус после небольшого раздумья. — Какой смысл просто умереть? Понятно, тиранию нужно свергнуть, но кто будет строить справедливое общество на ее месте? Если я умру, последователи передерутся, и власть захватит какой-нибудь новый тиран.
— Значит, кто-то должен будет умереть вместо тебя, — медленно проговорила Викки. — Какая-нибудь Шарлотта Корде должна будет убить Марата, и пока ее будут судить, ты подготовишь переворот. А пока все будут глазеть, как ей рубят голову, ты совершишь переворот и захватишь власть. Ловко! Уже выбрал Шарлотту?
Альбус, ничего не ответив, снова поцеловал ее.
========== Глава 36. Зверь ==========
К середине ноября Лэмми наконец покинул Больничное крыло. Бледный до синевы, исхудалый до бестелесности — Альбусу так и хотелось все время поддерживать его под руку; впрочем, Айла так и делала. Она сама страшно похудела за это время, и у нее потускнели волосы.
Первое, что сделал Лэм после выписки — извинился перед Лисандрой Яксли. Альбус опасался, что она вспомнит о своем плане мести, но девчонка только велела Арктурусу и Элфриду облить обидчика водой. Альбус, на всякий случай прошпионивший за другом, помог ему обсушиться.
— Ничего страшного, — Лэм улыбался. — Другое плохо. Я Айле не говорил, а то боюсь, она решит, что я совсем никудышный. Понимаешь, я не чувствую себя виноватым. Знаю, что виноват, но не чувствую этого. Мне не стыдно. А должно быть стыдно. Это потому, что я ненормальный, да?
— Да нет, — поморщился Альбус: он теперь не мог такие темы. — Самые продуманные опыты дают сбой. Я не знаю, из-за чего все разорались.
— Разорались все из-за того, что недопустимо ставить опыты на ребенке, — раздался у них за спиной голос Толстого Монаха. — У вашего друга правильные мысли, не сбивайте его.
— Еще один, — буркнул Альбус. — В чем правильные-то? Лэм, поди, я поговорю с челове…
Он осекся, но Монах только рассмеялся.
— Меня давно никто не называл человеком. Благодарю вас, юноша.
Лэм, растерянно покрутив головой, все же ушел. Монах сложил на груди пухлые ручки.
— Мысли его верны в том, что он согрешил, а чтобы грех был прощен, он должен раскаяться. И он правильно переживает, что не чувствует этого в себе. Но он может почувствовать, дайте срок. Только не мешайте ему. А вы питаете его ложными утешениями.
— А что мне говорить? — вспыхнул Альбус. — Твердить, как он плохо поступил? Без меня охотники найдутся. И вообще, кому нужно его раскаяние? Видите, он пошел к этой девчонке извиняться — а она его водой облила.
— Его раскаяние нужно ему самому, — ответил Монах довольно жестко. — А почему… Боюсь, если я приведу вам главный аргумент, вы его лишь осмеете.
— Ну и что за аргумент, которого я бы не слышал? Сказки про спасение души, конечно?
— Вот видите, — кивнул Монах. — Вы сказали именно то, что я ожидал.
— Рад вашему таланту предсказателя, святой отец, — насмешливо поклонился Альбус, — а теперь, если позволите, меня ждут друзья. Которым я, в отличие от вас, могу помочь не только словом.
— Вот сейчас вы не помогли, а испортили, — горько ответил призрак. — Ваша душа — ваше дело, но вопрос о душе вашего друга предоставьте решать ему самому. А я ведь, знаете, тоже помогал делом, пока мог. Не советую вам смеяться над тем, что я теперь бесполезен. Подумайте, однажды вы — будучи еще человеком в плоти и крови — можете оказаться столь же бесполезны, как старый глупый призрак.
