– Ты, Миша, парень вроде бы со смекалкой, к тому же разведчик, а значит, должен соображать. Забыл, чему тебя учили? Раз ты думаешь, что там удобно спрятаться, значит, и немцы тоже так подумают. Стожок приметный, а в ложбинке нас обнаружить будет сложно. В ней-то мы до утра отлежимся. Утром, насколько я понял, наши должны наступление начать. Вот и будем их дожидаться. Главное, Миша, чтобы фрицы нас раньше не срисовали. На стреме будем по очереди. Ты покемарь, потом я.
– Да уж, в тылу неприятеля, у немцев под боком мне спать еще не приходилось.
– Привыкай, ты в разведке.
Через два часа Скворцовский разбудил Авдейкина.
– Муха, просыпайся, твоя очередь.
Мишка открыл глаза, зевнул, зачерпнул пригоршню снега, растер лицо.
– Да я и не спал особо. Околел совсем. Скорее бы утро.
– Не спал он. Ты своим храпом всех немцев на ноги поставил, – пошутил Вячеслав.
– Я их на ноги поставил, когда гранату в ящики с боеприпасами бросил, а ты спи, пока не рассвело, потом не до сна будет.
Скворцовский повернулся на бок, положил щеку на рукавичку, холод не давал заснуть, но усталость взяла свое, вскоре отяжелевшие веки сомкнулись. В коротком дремотном сне он снова был маленьким пятилетним ребенком. Он бежал к стоящему посреди зеленого луга отцу. Отец был такой, как на фотокарточке, в буденовке и шинели, с шашкой в руках. Он стоял рядом с матерью. Она стояла с полуопущенной головой в белом свободном платье и белом платке, повязанном по-старушечьи под подбородком. Платок скрывал лицо, но Вячеслав видел ее добрую улыбку. Он споткнулся, упал у их ног. Отец засмеялся и отчего-то голосом Авдейкина произнес:
– Скворец, вставай! Началось!
Грохот заставил Вячеслава открыть глаза и посмотреть туда, откуда он доносился. Там, где находилась передовая линия обороны противника, вздыбилась стена разрывов. Она приближалась.
Мишка вжал голову в плечи, опасливо произнес:
– Как бы нас свои не накрыли.
– Если наши командиры узнали, что эти позиции только лишь прикрытие отходящих к Дону частей, то не накроют.
Скворцовский оказался прав. Вскоре артобстрел прекратился, со стороны речки донеслись ружейные выстрелы, стрекот пулеметов и автоматов, радующее душу разведчиков многоголосое «Ура!».
Мишка пихнул Вячеслава локтем в бок.
– Скворец, гляди, бегут фрицы.
– Рано радуешься, на нас бегут, а у нас на двоих три гранаты.
– Ничего, Новиков с Матошиным учили, что одна из главных заповедей разведчика – действовать внезапно и решительно.
– Это верно, только не торопись, затихни, стреляем по моей команде, но вначале встретим их гранатами и криками «Ура!».
Немцы приближались. Слева, в пятидесяти метрах от ложбинки, по проселочной дороге промчался грузовик, следом за ним протарахтел бронетранспортер, за ним пароконная повозка. Справа уходили от погони две немецких самоходки «мардер», которых преследовали пять «тридцатьчетверок». Разведчики заметили, как от выстрела одного из советских танков рвануло самоходку. Увидеть продолжения преследования они не смогли. По заснеженной степи на них бежало не менее полусотни солдат вермахта. С каждой секундой они становились все ближе. Скворцовский уже различал худое вытянутое лицо бежавшего впереди офицера в фуражке и наушниках от холода. Время от времени он останавливался и что-то кричал бегущим за ним солдатам, стрелял из пистолета в сторону наступающих красноармейцев.
«Огрызаются, сволочи! Ничего, ребята, сейчас мы вас встретим!» – подумал Вячеслав и с криком «Ура!» кинул навстречу набегающим немцам гранату. Три взрыва, автоматные очереди и крики «Ура!» посеяли среди и без того ошарашенных солдат вермахта панику. Семеро из них побежали в сторону дороги, остальные прекратили сопротивление. Кто-то упал в снег, кто-то бросил оружие и поднял руки. Их было около трех десятков. Подбежавшие красноармейцы помогли их разоружить. Хотели разоружить и разведчиков, приняв их за немцев, но крепкий мат помог пехотинцам признать в них своих. Тем не менее возглавлявший красноармейцев лейтенант приказал одному из них доставить разведчиков в особый отдел.
Ночь следующего дня они встретили в глинобитной мазанке с двумя похожими на бойницы окошками-щелями, куда их, предварительно разоружив, посадили по приказу оперуполномоченного особого отдела старшего лейтенанта Осиповича. Михаил Авдейкин, растянувшись на постеленной на земляном полу соломе, возмущался:
– Ну и сука этот Сучков! Всю вину на тебя свалил. Неправильно, говорит, командир разведгруппы действовал, людей погубил, поднял шум и этим подставил под удар еще две группы! А ведь ты же его предупреждал.
Из темноты раздался голос Вячеслава:
– Сучков-то что, Осипович нам серьезнее дело шьет. Говорит, что мы ребят сдали, а сами хотели к немцам перейти. Они, мол, погибли, а у вас ни единой царапины. Падла! Если бы меня прикладом по кумполу не двинули, я бы этому козлу глотку зубами перегрыз.
– Боюсь, что теперь Осипович просто так от нас не отцепится. Надобно, Скворец, когти рвать, покуда нас в расход не пустили.
– Выходит, опять на кривую дорожку вставать?
