Угольно-черное небо, украшенное тускло мерцающей россыпью серебристых звезд, распростерлось над лагерем, когда скрытая полуночной тьмой толпа бандеровцев скрытно подошла к бараку воров. Раздались глухие удары, затрещали доски. Сломав дверь, бандеровцы ворвались в темноту барака. Первые ряды, спотыкаясь об натянутую у дверей веревку, падали на доски, меж которыми были втиснуты короткие заостренные колышки, по ним бежали следующие, на которых напирали сзади. В темноте они нарывались на ножи, заточки, топоры, палки с гвоздями, табуретки, острозаточенные колья. Неожиданно тусклым светом вспыхнули лампочки освещения, и нападающие увидели вместо спящих урок вооруженных и готовых к бою воров, которые уже приступили к кровавой работе. Те из обитателей воровского барака, кто не имел «оружия», выхватывали его из рук убитых бандеровцев и тут же пускали в ход. И все же, несмотря на неожиданный «подарок» воров, бандеровцы напирали. Драка шла уже в проходах между нарами, когда на улице раздались крики «Ура-а!» Звонкий голос Кешки разлетелся по бараку:
– Братва-а! Помощь пришла! Дави фашистов!
Ему вторили снаружи:
– Бей фашистов!
Теперь бандеровцев давили с двух сторон. Пока они пытались покончить с засевшими в бараке ворами, сзади на них напали зэки во главе со Скворцовским. В ночной тьме слышались хлесткие звуки ударов, хрипы, стоны, топот, приперченные отборным матом крики. Мужики, фраера, автоматчики, политические вымещали обиды на бандеровцах. Они дрогнули, вырываясь из окружения неприятелей, попятились, побежали к своим баракам, надеясь на помощь оставшихся там земляков. Надежда на помощь оказалась тщетной. Деревянные строения с подпертыми дверями уже лизали языки пламени. Запертые там захидники кричали и выли, пытаясь выбраться из огненной ловушки. Воры лавой хлынули из своего барака. По лагерю метались отблески пожара, лучи прожекторов и толпы обезумевших заключенных. Отовсюду слышались множественные крики, стоны, вопли, топот ног, к которым прибавился треск очередей ручных пулеметов, стрелявших с вышек. Над головами зэков засвистели пули, в зону забежали автоматчики. Полковник Чумаченко, поняв, что дело обернулось не в пользу его земляков, поспешил остановить поножовщину. Солдаты оттеснили толпу от бараков бандеровцев, отворили двери. Некоторые из зеков начали тушить пожар, но к тому времени несколько бандеровцев успели задохнуться. Однако трупы были не только здесь. Убитые валялись в бараке воров и по всему лагерю. В кровавой поножовщине расстался с жизнью предводитель бандеровцев Адам, его подручный власовец Бугай, фронтовик Моряк, политический Мамай, один из братьев Афанасьевых, чеченец Саид и Пономарь. О том, что он помирает, Вячеславу сообщил Кешка. Разыскав его рядом с бараком бандеровцев, он сказал:
– Скворец, двигай со мной. Похоже, Пономарь ласты завернуть собрался, тебя кличет. Он с Адамом сошелся, тот ему живот вспорол, мразь, а сам от заточки Прыща кончился.
Григорий лежал недалеко от барака воров. Рядом с ним сидел на коленях Угрюмый. Он приподнял ему голову, когда над ним склонился Вячеслав. Пономарь постарался изобразить подобие улыбки, тихо сказал:
– А-а, Скворец, явился. Дело у меня к тебе напоследок имеется. Крест с меня сними, он мне от отца остался, отдашь Тоньке, когда увидишь, – Гришка перевел взгляд на Угрюмого. – Никогда никого ни о чем не просил, а тебя перед смертью прошу: поспособствуй, чтобы Скворец это сделал.
– Лады, – прохрипел Угрюмый.
Взгляд Пономаря устремился к небу.
– Как хочется…
Что ему хотелось, никто не узнал. Это были последние слова Григория. Сняв с покойника висевший на кожаном шнурке небольшой почерневший серебряный крест, Вячеслав вернулся в свой барак. В проходе его встречал вылезший из-под нар Соломон.
– Если бы вы только знали, молодой человек, как я рад, что вы живы.
Скворцовский удивленно посмотрел на еврея:
– Ты чего под нарами делал?
– Таки лежал. Если бы Соломон не лег под нары, то он лег бы под ножами тех извергов, которые благодаря вам не явились сюда. – Заметив на правом бедре и на левой руке Вячеслава кровь, предложил: – Давайте я перевяжу вам раны. Я ж-таки кое-что умею в медицине.
Скворцовский отмахнулся:
– Ерунда, царапины, – забравшись на нары, он прикрыл отяжелевшие веки и почувствовал, как усталость и опустошение навалились на него, погружая в дрему.
