– Да, а что? – Вячеслав насторожился. Что-то в старике показалось ему знакомым.
– Зовут вас Вячеслав?
– Верно.
На морщинистом лице старика появилось подобие улыбки.
– А я Тимофей Иванович Авдейкин.
Волнение сдавило горло. Разве мог он признать в тщедушном старике человека, заменившего ему когда-то отца, которому на данное время должно быть не больше пятидесяти. Он присел рядом, ухватил его худощавую с вздувшимися венами руку.
– Дядя Тимофей, ты?!
Авдейкин заговорил тяжело, с отдышкой:
– Я. Вижу, не узнал сразу. Вот так-то меня жизнь помотала. Холод, голод, унижения и иные невзгоды сделали свое дело. Все, что было в моей жизни хорошего, кажется теперь далеким сном, который я заберу с собой. Чую, скоро господу душу отдам. Сердце совсем плохое стало… Вероятно, Бог наказал нашу семью за то, что мы тебя в интернат отдали. Знаешь, наверное, что перед тем, как нас с Галиной в лагеря сослали, старший мой сын Алешка утонул, а где остальные наши дети – не знаю. Может, тебе что-нибудь о них известно?
Скворцовский отвел взгляд, отрицательно помотал головой. Говорить о том, что его сын, Михаил Авдейкин, геройски погиб во время войны, он не решился, зачем причинять боль несчастному больному человеку и убивать в нем надежду.
Сам Вячеслав тоже имел надежду на то, что все обойдется и неприятности обойдут его стороной. Не обошлось. Гришка Пономарь словно в воду глядел. Старший сержант Бабенко таки узнал, кто подставил ему подножку, и припомнил обиду Скворцовскому, когда на следующий день отряд вели с работы. Улучив момент, он подошел, ткнул Вячеслава дулом автомата под ребра, выпучив глаза, изрек:
– Значить ти, падло, мени пиднижку поставив?! Тепер сдохнэш, як пес.
Скворцовский изобразил удивленный взгляд.
– Какую подножку? Ошибаешься, сержант.
– Брэшэш, сволота, мени хлопци на тэбэ вказали. Ти у мэнэ ще побачеш.
Удар прикладом между лопаток заставил Вячеслава покачнуться. Он знал, что конвойный его провоцирует, но предпочел сдержаться. Старший сержант не унимался, пинок по бедру Вечеслава он сопроводил словами:
– Ти у мэнэ на колинях стояти будэш.
В голове Скворцовского зашумело, в голосе появились железные нотки:
– Мне, старшему лейтенанту, перед старшим сержантом на коленях стоять не пристало, а вот ты, вохра, помнится, на коленях перед урками стоял.
Не в силах совладать с собой, Бабенко бросился на Скворцовского, Вячеслав ловко уклонился, а старший сержант, как и в прошлый раз, оказался на земле. Вскочив, он направил ствол автомата на конвоируемого.
– Вбью!
Заключенные подались в сторону от Вячеслава, боясь, что конвойный ненароком зацепит и их. Указательный палец старшего сержанта лег на спусковой крючок. «Лучше уж так помереть, чем принять смерть от блатных или бандеровцев!» – промелькнуло в голове Вячеслава. Происшествие не осталось незамеченным начальником конвоя. Молодой, худощавый, с тонкими усиками на узком лице лейтенант Лисичкин подбежал с пистолетом в руке.
– Прекратить! Бабенко, что тут у вас?!
Конвойный указал на Скворцовского:
– Вин сопротивление оказав.
Вячеслав покосился на Бабенко.
– Неправда твоя, товарищ старший сержант. Я даже руки на тебя не поднял, а ты меня зазря автоматом. Вон и другие это подтвердят. – Одобрительный гул голосов подтвердил его правоту. Скворцовский обратился к лейтенанту: – А в том, что старший сержант споткнулся и упал, так это не моя вина.
Бабенко заскрежетал зубами.
– Ах, ты, урка поганий! Пристрелити його трэба, товариш лэйтэнант.
Бросив старшему сержанту: «Побереги патроны», – лейтенант приказал продолжить движение. Однако неприятности на этом не закончились. Через два дня, во время возвращения с работы, заключенный из мужиков по кличке Сухарь оскорблением спровоцировал его на драку. Вячеслав не сдержался и одним ударом отправил обидчика в нокаут.
На этот раз лейтенант Лисичкин, строго посмотрев на Вячеслава, произнес:
– По возвращении в лагерь отправишься в БУР.
БУР – Барак усиленного режима – небольшое деревянное здание на территории лагеря, огороженное колючей проволокой, предназначалось для содержания нарушителей дисциплины. Теперь Вячеславу предстояло существовать в почти постоянно запертом помещении с зарешеченными узкими оконцами. Обитателей БУРа оказалось немного, всего восемь человек. Двое были из мужиков, один из политических, остальные пятеро оказались бандеровцами, среди которых были и его старые знакомые недруги Богдан и Наум. При появлении Вячеслава Богдан встал с нар, злорадно улыбнулся:
– Ось який хлопець до нас прийшов! Кажуть, його Скворцом кличуть, шпаком на наший мови.
Следом за Богданом с нар поднялись остальные подручные Адама. Самый мощный из них, с перебитым носом, напоминающим утиный клюв, и серыми глубоко посаженными поросячьими глазками, вышел вперед.
– Птичка, значит, к нам прилетела. Сейчас мы из этого скворца петуха делать будем.
– Вин братив наших на фронти вбивав, тепер ми його вбивати будемо. Кончай його, Бугай! – произнес за его спиной усатый Наум.
Детина с перебитым носом по кличке Бугай сжал кулаки.
