Время перерыва было, разумеется, лучшим утешением в жизни эмигрантского литератора... Тогда можно пустить острое словечко, повторить сплетню, условиться о встрече, узнать про судьбу рукописи, обменяться ценной информацией, наконец, пожать ручку приятной дамы или знаменитости вроде Шаляпина, Алехина, Керенского. Одни доклады казались скучными, другие захватывающими, но эти паузы были почти всегда одинаково интересны, хотя и не лишены свое-образной горечи.
Так, во время антракта на вечере "Чисел" мне впервые открылся некий жестокий "социаль-ный" опыт... Помню, я стоял в гордом одиночестве, нехотя прислушиваясь к разнобою голосов вокруг Милюкова и Гиппиус, и вдруг заметил застрявшего в другом углу комнаты НН., естествен-но, мелькнула мысль: зачем же нам стоять отдельно, гораздо приятнее дожидаться звонка вместе! И я подошел к нему, но сразу почувствовал враждебный и недовольный косой взгляд - мне были не рады! Я немедленно удалился в свой угол, но тут ко мне подскочил ММ., фамильярно залива-ясь... Теперь я на него поглядел неприязненно и на вопросы почти не отвечал. Близость ММ. окон-чательно "унижала" меня, как, очевидно, разговор со мною "компрометировал" НН... Эта сложная "общественная" механика открылась мне вдруг во всей остроте: она действует с одинаковой силой и в придворной среде и в эмигрантском караван-сарае.
Увы, нигде снобизм, чинопочитание, местничество не развиваются так безобразно-болезнен-но, как в безвоздушной, беспочвенной среде, лишенной реального, казенного пирога. Смуты, дрязги, интриги, споры, конечно, ужасные грехи, знакомые еще ветхому Адаму (во всяком случае, его сыновьям), но противнее всего склока там, где совершенно нет разумных причин для какого бы то ни было соревнования... Именно в царстве грез осуществляется самый жестокий бой - китайских теней на стене.
Исключительную роль в жизни зарубежной словесности сыграли "Последние новости". Хотя бы потому, что мы все сотрудничали в них. А четверговые статьи Адамовича создавали подлин-ную литературную атмосферу.
"Последние новости" под редакцией Милюкова были, разумеется, политическим, демократи-ческим, органом; естественно, что беллетристику, поэзию они представляли себе только как род приманки для дикого читателя, сироп, коим подслащивается горькая хина общественных истин. Так это и было одно время: Бунин - символ лучшего прошлого, затем Алданов, Саша Черный, Дон-Аминадо, переводной полицейский роман, все, что полагается для успешного ежедневного издания.
Но так велик был нажим все растущей молодой западнорусской литературы, что постепенно условные барьеры оказались сметены. В первую очередь "прошла" поэзия: от Поплавского до Терапиано, от Червинской до Кнорринг. Но постепенно почти вся наша проза тоже завоевала там себе место. Даже в статьях "Последних новостей" замаячили религиозные имена и темы. Павел Николаевич только неуклонно заменял повсюду выражение "отцы церкви" словами "древние мудрецы": так ему казалось приличнее. Впрочем, такие слова, как "благодать" или "первородный грех", он попросту вычеркивал.
Приноравливаясь к этому неоэзопову языку, в газете могли сотрудничать даже умеренные обскуранты. Однако Мережковского и ему подобных Милюков так и не подпустил близко, чувст-вуя своим широким, толстовским носом запах не только апокалиптической серы, но и крупповс-ких печей.
Гиппиус долго вела подкоп, стараясь одна, без мужа, проникнуть в "Последние новости". Алданов, не отказывая открыто в помощи, говорил:
- Всем покажется странным такой литературный развод.
- Она будет писать вещицы вроде тех, что Тэффи дает в "Возрождении", убеждал Алда-нова Дмитрий Сергеевич.
Впрочем, и Бердяев не сотрудничал в газете; на большом собрании последний весьма толково распространялся по поводу дьявола в связи с деятельностью большевиков... И Милюков насмеш-ливо заметил, что Бердяеву, вероятно, хорошо знакома сущность князя мира сего, если он так авторитетно о нем высказывается. Это почему-то обидело философа.
- Мне этого не нужно, - с достоинством объяснял Бердяев. - Меня охотно печатают в других изданиях.
Но газеты "своей" он не имел. И Федотову там не было места. Коротко говоря, профессиона-льным христианским мыслителям, за исключением одного Мочульского, кажется, ход к Милю-кову был затруднен.
Это верно по отношению к "старикам"; молодые же уже с середины 30-х годов могли, соблю-дая известные цензурные правила, печатать в газете свои самые характерные произведения, хотя бы по чайной ложке!
"Последние новости" тогда расходились по всем углам зарубежья. Авторитет Милюкова ставился высоко не только либеральными эмигрантами, но и многими влиятельными иностранца-ми. Передовицы Павла Николаевича читали на Quai d'Orsay и газета в какой-то мере влияла даже на реальную политику.
