Она читала свои стихи в Объединении, издавала собственные сборники. Там фигурировали, помню, добродушные старики и старухи, что-то евшие, пившие... Так что когда Смоленский злобно заявил, что это "кулинарная" поэзия, то кругом невольно улыбались.
Софья Прегель была добрым человеком, помогала многим поэтам, и очень скоро если не ее литература, то общественная деятельность была принята парижанами без оговорок.
Мы с Фельзеном по делу выставки, а затем издания книг часто виделись с нею; принимали нас там всегда вежливо и даже радушно.
В начале войны Прегель переехала в Нью-Йорк, где издавала журнал "Новоселье"; Софья Юльевна оказалась очень толковым редактором, знающим точно, что ей нужно, и готовым за это платить. Последнего качества за Оцупом не числилось.
В личной жизни ей не везло. Обучалась она профессионально музыке или пению, но из этого ничего не получилось серьезного. После войны, вернувшись в Париж, она ввела туда Ирину Ясен, которая в свою очередь помогала разным поэтам печататься.
Брат Софьи Прегель, Борис Юльевич, делец, ученый и, кажется, композитор (как легко при деньгах отличаться на всех поприщах), однажды пришел на наш вечер в пользу молодых литера-торов (в доме Цетлиных), увидал дочь Марьи Самойловны и влюбился... Своей счастливой семей-ной жизнью он, можно сказать, был обязан парижскому Объединению писателей и поэтов.
Когда мы "собирали" наш внутренний "Круг", то некоторые возмечтали о "реальной силе", и для этой цели предлагали вербовать в члены влиятельных или богатых людей... В первую очередь называли имя Бориса Прегеля. Но Фондаминский после некоторого колебания отвел эту канди-датуру:
- Я с ним разговаривал, знаете, по другим делам и смотрел на его руки. - рассказывал не совсем связно Илья Исидорович. - Вы когда-нибудь заметили его руки? Такими руками можно задушить человека. Нет, он нам не подходит...
Фондаминский, как и Керенский и большинство эсеров, был прежде всего художником, артистом, а не политиком, стратегом, так мне всегда казалось.
Болезненная жажда псевдомогущества, псевдовласти компрометировали все лучшие эмиг-рантские начинания. Сколько хороших, благородных объединений разваливалось из-за этого наивного оппортунизма...
"Числа", естественно, распространялись в соседние художественные области; будь Оцупу отпущено немного больше времени, право, он бы докатился и до балета. Выставка живописи, устроенная "Числами", в общем, удалась. Некоторые из присланных картин Оцуп потом продал на аукционе в Виши при помощи энтузиастов врачей, спекулянтов, банкиров. Не обошлось без недоразумений: спустили картины и не подаренные "Числам", принадлежавшие частным коллекционерам. Так, однажды я был свидетелем при довольно томительных переговорах Оцупа с художником Воловиком, чье прекрасное масло без его ведома и позволения продали в Виши.
- В таком большом деле нельзя без ошибок! - объяснил мне Оцуп после ухода гостя, неза-метно глотая воздух, вероятно, ощущая сердечные перебои. Как человек, привыкший к частым волнениям азартной игры, он через минуту уже справился и, псевдобарски раскатывая "р", покровительственно закончил. Очень мне был нужен этот Воловик, подумаешь!
Вечер "Чисел" в тот период составлял гвоздь сезона, как раньше "Зеленой лампы" - там собирался "весь" русский Париж. Чинный зал, где обычно музицировали, совершенно перегружа-лся, так что однажды даже М.О. Цетлин должен был вернуться домой, не получив входного билета. Об этом сообщали с радостью.
На собрании по случаю выхода номера 2-3 "Чисел", где прошел мой "неприличный" рассказ "Тринадцатые", в воздухе пахло скандалом. Милюков говорил о "кризисе" в современном искусс-тве (pour changer), а с мест выкрикивали разную брань; Мережковский с Оцупом на эстраде свире-по заспорили друг с другом. Оцуп уверял, что преимущество Запада перед Россией в том, что здесь исповедуют принцип chacun pour soi, et Dieu pour tous...* Мережковский возражал, говоря, что это пословица консьержей. Он был прав, конечно.
* Каждый за себя и Бог за всех (франц.).
Тогда Поплавский заявил, что русский народ - подлый народ. Достаточно вспомнить род-ную поговорку "один в поле не воин"... Тут раздался из задних рядов томный вопль Сазоновой, сообщавшей о четырех русских беглецах, погибших героически, переплывая Дунай (о них недавно писали в "Последних новостях"). Младоросы давно уже патриотически свистели и стучали; становилось весело.
Милюков, привыкший к "обструкции" чуть ли не с детства, спокойно ждал, а Оцуп довольно умело и лихо цыкнул; утихомирив недовольных, объявил перерыв.
Обычно на таких вечерах во время антрактов в задней комнатушке "для артистов" собира-лись все участвующие в прениях и близкие люди: разбивались на отдельные группы, теснясь вокруг общепризнанных авторитетов или редакторов журналов... Одиночки, не имевшие возмож-ности или основания присоединиться к такому кружку, держались обособленно, гордо.
