— Я сам за всё отвечу, — равнодушно отвечает врач. — Моё действие позволило частично снять межкастовые и дисциплинарные барьеры. Это ускорило формирование социума, что и интересовало научный отдел.
Нет, ну каков мерзавец. Мы работали, а он экспериментами развлекался.
— Да, кстати, — вдруг как-то очень подчёркнуто замечает Бета. И на ходу влезает в мой карман. А-а-а! Как он догадался?! — И ещё одно кстати, — теперь он бесцеремонно разворачивает меня за локоть и залезает в другой.
Три пачки сигарет летят в ближайшую урну.
— Всё, хватит. Промывка лёгких и детоксикация. И ещё, из твоего багажа и из твоей спальной капсулы я тоже сигареты выбросил.
Не могу сдержать разочарованный скулёж.
— Тебе Судиин настучала? — больше некому, я при ней наркотик в изголовье капсулы прятала.
— Я и сам предполагал, что ты так поступишь. Она только подтвердила, — и Бета ещё более издевательски-ласково добавляет: — Наркоманию, капитан, надо лечить.
— Да ты лечишь, как калечишь, — ворчу для порядку. Промывка лёгких… Звучит ужасно неприятно.
— Уйдём в прыжок, и я тобой займусь, — аж пальцами в нетерпении шевелит. Бр-р-р! — Да. Сигареты за трубопроводом мы тоже нашли и ликвидировали. А Найро сам пачку отдал.
Вот ведь мерзавцы, всё выгребли… Они, конечно, правы, но обидно. И ведь больше не удастся улизнуть, чтобы затовариться контрабандой. Остаётся только вздохнуть и начать морально готовиться к чистке организма. Мерзость… Я столько этих чисток пережила за первые два года эксперимента, ненавижу до дрожи. Даже не могу определить, что на самом деле хуже — тестировать яды или потом выметать их из каждой клетки тела. Ведь и такое мы в лаборатории творили. ПДК токсинов, действие болезней — надо же было проверять устойчивость нового организма к любым неблагоприятным факторам, а не только к физическому воздействию.
Сейчас наш выезд был оформлен официально, поэтому садимся не в такси, а в посольскую машину, ожидающую нас на стоянке. Ехать в комплекс нет смысла, все провожающие прибудут к «Протону» незадолго до отлёта, так что командую отправляться сразу на космодром. Скорее бы свалить из этого мира вечного дня. Я не люблю синее и лиловое небо. Моё небо должно быть бирюзовым. Бирюзовое небо под оранжевым солнцем.
Закрываю глаза и погружаюсь в воспоминание, пока машина мчится вдоль скучных и чужеродных улиц.
…Транспортная платформа, возвращающаяся с орбиты. Помимо груза, на ней я и двое сопровождающих солдат. Реабилитация после ссылки на флот, возвращение на старое рабочее место. Как давно я тебя не видела, Дом.
Платформа медленно погружается в тропосферу. Проходим тонкий разреженный слой утренних облаков, и взору открывается широкая долина с ухабами меловых скал, вылезающих из грунта, как оголившиеся хребты неведомых гигантских тварей. Не в силах удержаться от соблазна, отключаю все фильтры и наблюдаю за разворачивающимся пейзажем в полихроме. Солнце светит в спину, половина неба розовая, остальная — зеленовато-бирюзовая. Сиреневые облака горят оранжевой каймой, ярко-ярко. Желто-серый пересохший грунт, перебитый белыми пятнами известняка — эпоха лета. Для кого-то прозвучит странно, но любой житель любой системы звезды-гиганта подтвердит — длительность оборота планеты вокруг светила такая, что сезон обыкновенно превышает продолжительность жизни отдельно взятого индивида*. Мы отсчитываем время не по обороту планеты вокруг солнца, а по спутникам и их прохождению через звёзды. Кстати, вон, над холмами виден прозрачно-белый серп Фалькуса. Как я тосковала по этой полоске, воюя среди чужих звёзд и планет!
Поверхность плавно приближается, от этого захватывает дух. Я, широко раскрыв глаз, стараюсь впитать каждую деталь. Вон в узкой щели между холмами промелькнула загруженная лента трассы, потом другая, потом третья, перехлёстывающая их обе. Вон блеснуло ртутной гладью, подёрнутой по краям ржавыми пятнами, озеро. Город уже близко. Мы снижаемся до двухсот леров, и вдруг из-за очередного кряжа выныривает одна, вторая, третья белая башня… Автоматика ловит посадочный луч маяка. Белое кружево зданий, блестящее металлическими вставками антенн, сканеров и энергонакопителей, перевитое трёхмерной сетью эстакад, словно растворяется в тумане, тянущемся по земле со стороны болот — таком же золотисто-розово-бирюзовом, как и сам рассвет. Мир плавится и дрожит в утренней дымке. Даже башни кажутся рыжеватыми от лучей встающего солнца, и сияют на металле ослепительные искры, такие яркие, что сердце колотится от нештатного восторга.
Мой город, в котором я впервые включила фоторецептор, и в который возвращаюсь. Мой родной Альтак…
Как же я тоскую по родине.
— Что с тобой? — тихо спрашивает над ухом голос медика.
