Тишину, воцарившуюся после рассказа, почему-то тянет назвать «стерильной». Никто ничего не скажет. Ни просто в воздух, ни друг другу. Потому что и сказать-то нечего. Такое не обсуждают, незачем. Дельта ошиблась, это стоило ей жизни. Хорошо, что больше никому. Учёные тоже ошиблись, переоценили свою работу. Бывает. Хорошо, что не фатально. Со смертью странно поумневшего и одновременно очеловечившегося прототипа у далеков станет меньше проблем. Жертвы допустимы в любом эксперименте такого уровня. Жизнь не может быть гладкой, как гакс — металлическая мостовая даледианских городов. Дельты больше нет. Будем думать о живых.
— Это всё? — спрашиваю, чтобы разбить молчание. А то Эпсилон что-то тормозит.
— Подтверждаю, — тихо роняет Фита, по-прежнему глядя на свои руки.
— Все, возвращайтесь к своим обязанностям. Фита, задержись здесь со мной.
Ребята молча поднимаются, собираясь расходиться.
«Альфа. Не оставляй Гамму одного», — приказываю я приватом. Стратег бросает на меня короткий взгляд и так же коротко кивает.
Через бортовой компьютер опускаю люк двери, как только выходит последний член экипажа. Ставлю форсированную звуковую защиту. Будь бы Фита кем-то из адаптированных прототипов, я бы даже рискнула взять её за руку, но второго стратега это лишь напряжёт, ей и так хватает.
— Когда-то, — говорю негромко, — мне пришлось отслужить десять лет в космофлоте. Там был один старый десантник, он наш взвод научил, как сбрасывать это давящее чувство.
Фита поднимает на меня недоумевающий взгляд:
— Я не понимаю…
— Вот здесь, — я указываю ей на грудь. — Так и кажется, что всем весом скафандра придавило. Да? Так бывает, если рядом кто-то умер, а ты не смогла помочь, хотя расчёты показывают, что если бы была повнимательнее, порасторопнее, то смогла бы.
И по глазам вижу, что попала в «яблочко» — там сразу и страх, и настороженность.
— Фита, у тебя не было возможности стравить напряжение после пережитого. Поэтому… Просто дослушай. В такие моменты, когда здесь словно узел скручивается, — стучу уже себя по груди, — надо собрать всю эту боль, всю эту злобу, всё чувство несправедливости, и выкинуть их в крике. Просто закричать со всей силы. В скафандре можно отключить микрофон, прототипам сложнее — надо найти звукоизолированное место. В следующий раз, когда припрёт, заберёшься в спальную капсулу, поставишь заглушку и откричишься в изголовье, а сейчас кричи прямо здесь. Я пойму.
— Что… Прямо вот так — взять и закричать?
— Да, — отвечаю я и продолжаю с расстановкой. — Всю боль, Фита. Всю злобу. Всё отчаяние. Собери и выброси из себя. Это приказ.
Она медленно сжимает кулаки, глядя в никуда.
— Давай, — повторяю. — Закрой глаза.
Она закрывает глаза.
— Собери свою ярость, свой гнев…
Она медленно втягивает в себя воздух, а её тонкое треугольное лицо с огромными глазами постепенно искажается, словно его сминает и коверкает изнутри непомерно тяжёлое, непомерно сильное чувство.
— …и вышвырни их!
И Фита кричит. Тонко, пронзительно, на одной подвывающей ноте — то ли визг, то ли стон, пока хватает дыхания. Снова втягивает воздух и снова вопит, вытянувшись в струнку, ещё дольше, едва не выворачивая лёгкие наизнанку. Потом её плечи опадают, а поза становится чуть более расслабленной. Глаза открываются — усталые, но гораздо более спокойные. Я позволяю себе наконец небольшую улыбку.
— Ты права, — говорит Фита, — немножко помогло.
И принимается заталкивать за уши выбившиеся пряди. Волосы скользкие, прямые — в точности как у меня, совсем не слушаются, и через пару рэлов она просто сдёргивает придерживающий их обруч и натягивает заново, подобрав всё, что лезло в лицо.
— Рано или поздно отпустит, — ободряюще гляжу я на неё, чувствуя себя и старше, и опытнее. Непривычное чувство. — Тот солдат говорил — нет времени плакать, значит, откричись. Плакать у нас никогда не бывает времени. Но поорать можно.
У Фиты проступает бледная улыбка — естественно, не на лице, с мимикой у второй партии прототипов проблемы. Стратег снова глубоко вдыхает прохладный стерильный воздух корабля и медленно его выпускает, словно успокаивает этим холодом внутренний пожар.
— Мне легче. Это было… страшно. Я не думала, что меня можно так напугать. Далеки не должны бояться. Я никогда и ничего раньше не боялась. Всегда думала, что такое открытое поведение просто противное, но эта сила, эта концентрация… Это было ужасно.
Фита снова ёжится. Если она оказалась в самом эпицентре, ей простительно столько времени переживать шок. Вот только…
— Почему тебе не стёрли воспоминания?
— Ошибка, стёрли, — отвечает она мрачно. — Но не до конца. Слишком сильное потрясение. События я вижу, как будто всё происходило не со мной и в сером тумане, но факты при этом помню чётко, и с ужасом блокировка не справилась. Он у всех отпечатался намертво, кто рядом находился. Только у… немодифицированных слабее.
