— У меня есть женщина, которая меня воспитывает, мужчина, которым я безгранично восхищаюсь, и мужчина, с которым я ругаюсь. Это вполне сходит за семью, — пожалуй, Учёному, Вечному и тем более Императору это слышать не нужно. Тяжело будет объяснить, отчего я их так описала для ущербного блондоса. А что делать? Если уж решили притвориться гуманоидами ради общего блага, то будет подозрительно, если я не смогу что-то рассказать о своей несуществующей «ячейке общества». Приходится сочинять на ходу. Хорошо, что эти вопросы задают мне, а не остальным ребятам, я хотя бы примерно представляю, что врать.
— А у нас с Луони есть отец, мать, дядюшки, тётушки, бабушки, дедушки и страшная прабабушка — упаси Космос с ней познакомиться, закормит. И все нас до сих пор воспитывают. Так что вам везёт, что у вас лишь одна наставница.
Ну понятно тогда, почему он за сестру пытается решать. Два инфантильных блондоса комплексы друг на друге отрабатывают. Анекдот на ближайшие лет сто-двести, понятный даже космодесанту. Какое счастье, что атавизм семьи у нас давно изжит.
— Мне больше нравилась моя первая учительница, — второй раз за беседу я вспоминаю Ривер, впервые за столько лет. Это не к добру. Неужели сейчас из-за какого-нибудь дерева на меня нацелится альфа-мезонный бластер и раздастся боевой клич: «Падай, крестница, ты убита»? Ах, как бы этого хотелось, и как бы это с треском провалило нашу миссию!..
Но что-то мне подсказывает, что Ривер Сонг я больше не увижу. Мы хорошо чувствуем темпоральные парадоксы, так что я знаю — нам с ней больше никогда не светит даже словечком перекинуться. Её персональное время с момента нашей последней встречи и до её смерти, очевидно, расписано посекундно, и для Зеро там места нет. Иначе я могу по своей неуёмности характера попытаться нарушить естественный ход событий. А время-шремя не любит шуток. Жаль только, я так и не знаю обстоятельств её гибели.
Таген срывает листок с какого-то куста, мимо которого мы проходим, и задумчиво крутит его между пальцами.
— Послушайте, а та мелодия, которую играла ваша соплеменница… Она откуда?
Упс. Впрочем, могу предположить, что именно за репертуар у Дельты.
— Это наша древняя песня. Извините за плохое исполнение, Судиин только учится.
— Ваша древняя песня? — уточняет он озадаченно, сильно нажав на слово «ваша». — Знаете, только вы не смейтесь, но она мне смутно знакома. У меня вообще такое чувство, что мы с вами когда-то давно встречались. Я смотрю на вас — не только на вас лично, я имею в виду, на кочевников, и не могу отделаться от впечатления, что мы друг друга знаем, что в вас есть нечто родственное.
Варги-палки, ну, приплыли. Талы никогда не увлекались ментальными техниками, но всё же имеют к ним склонность не меньшую, чем имели каледы. А из каледов получились мы, далеки, с нашими ментальными техниками и психокинезом — да, подхлёстнутым аппаратурой и медикаментами, но всё же мы на это способны! Этот блондос что, чует какой-то резонанс волн мозга? Тот самый резонанс, из-за которого так сладко было бы убить и его, и сестрицу?
А логика в мозгу тем временем щёлкает своими логическими реле. Сейчас достаточно удобный момент, чтобы начать реализовывать план Императора.
— Действительно, странно, — соглашаюсь я со словами Тагена. — Вы с Доктором рассказывали, что ваш родной мир назывался Скаро. А на нашем древнем языке слово «скаару» означает «жилище».
Вот как он ухитряется делать настолько квадратные глаза? Надо бы перенять жест, хорошо смотрится. Вопросительно приподнимаю бровь в ответ, мол, «объясни»? В ответ тал произносит вполне ожидаемое:
— «Скаро» значит «дом». Мы испокон веков так называли свою планету.
— Нет, — говорю. — Наша планета называлась «Паатру».
— «Патро», — глаза блондоса настолько огромные, что стукни по затылку, и вылетят из глазниц. — «Мир».
Останавливаемся, уставившись друг на друга — он даже не моргает, да так, что впору на квантовых тварей охотиться, я же задираю брови так высоко, как умею.
— Надо же, — говорю. — И слово «дал-ек» на том же древнейшем значит «человек, подобный богу». Это из нашей священной книги.
— К-книги Пророчеств? — заикаясь, спрашивает тал. Ого, он действительно очень плотно интересуется историей периода Тысячелетней войны. Очень, очень плотно.
Изображаю подозрение и испуг — сощуриваюсь и отступаю на шаг.
— Откуда вы о ней знаете?
— Она упоминается в наших хрониках, как основа идеологии далеков, — в его глазах тоже появляется подозрение. Миссия расчётно балансирует на одной ложноножке.
— Смертоносцев?! Это невозможно. Книга Пророчеств — исключительно мирная, она не может породить нацизм. Как они могут на неё опираться? — я старательно изображаю изумление. Надеюсь, не слишком бездарно.
— «И в конце войны каледы станут богоподобными», — отзывается Таген, всё так же напряжённо глядя на меня.
