Ворон покачивался из стороны в сторону, брёл к одинокому маяку, стоявшему в бескрайних чёрных водах. Волны спеси хлестали по башне, — с каждым разом уголок двери отгибался всё больше и больше. Во тьме проявлялась картина. На полотне воспоминаний был мужчина в цилиндре — Левранд, его окружали люди. Лица некоторых из них имели поразительную схожесть с теми, что скрывались под обмоткой Хексенмейстеров. Там же отобразился момент предательства; а кто-то сказал бы: момент естественного разумного решения, подкреплённого желанием жить. Спасённые продали своего спасителя, сдали Министерским убийцам, которые и казнили Защитника отбросов. Повесили едва живого в глубокой яме и завалили её трупами, чтобы ТОТ в свои последние секунды видел лишь их; и ничего более.
Грегор протянул руку к двери. Голос звал его, обещал отомстить, разорвать на части, сожрать нервы каждого.
— Нет, — произнёс он и надавил на краешек, дабы закрыть брешь. Это давалось сложнее, чем можно представить: изнутри сопротивлялись. Но всё же ему удалось пересилить — дверь закрылась.
Узнав вкус железа, открыл глаза, проснулся. Он снова на заброшенной постройке. Там ветер гонял пустые страницы из книг, одна из них прибита кинжалом к стене. На ней алая надпись «ДНАРВЕЛ». Выплюнув комок, провёл взглядом и увидел: министерцы лежат бездыханно, на шеях рваные раны — явные следы укусов. Тут понял, что именно выпихнул из своего рта. Каждому из семерых отсекли, отпилили руки и ноги; в центре склада ими выложен узор — спираль. Отреагировав так, будто бы случилось худшее. Не казненный поторопился покинуть Рыбацкую деревню.
На нижнем этаже борделя Мышиного узла от стены к стене металась светловолосая девушка в поношенном платье цвета бордо, с придыханием что-то проговаривала себе под нос, видимо — репетировала. Иногда останавливалась возле двери, чтобы постучать; то заносила кулачок, то опускала. Набравшись решимости, всё же легонько стукнула дважды. Тут в коридор ввалился окровавленный Грегор; ковылял мертвецом. Она сквозь испуг захотела помочь ему, но тот схватил её за руку и затащил в комнату, усадил на диван. В полудрёме снял плащ, сел рядом и опустил голову на бёдра, лёг. Девушка не произнесла ни слова, а лишь водила ладонью по его чёрным волосам. Вот она безмятежность. Лениво бегая глазами, искал мешочек с курительной смесью. Его-то ему и не хватало для того, чтобы придти в себя. Ещё разыскивал футляр со шприцом, который ему дали для проверки действенности его содержимого; того нигде не было.
Девушка продолжала гладить растрепавшиеся волосы. Так тепло. С понимаем утешила, рассказывала о подлости жизненного пути, которой то и дело выставляет преграды перед идущим. Открыла не секрет, поведала, что иногда нет другого выбора, кроме как пролить кровь ведь хищника не отпугнуть добрыми словами. Потом девушка, любившая бороться с ним на руках(вероятно, попросту желала чувствовать тепло его руки), начала напевать песню о неоднозначности облаков, где облаками был путь к судьбе. Да, жительница борделя была добра. И даже не пыталась вытянуть какие-либо сведения для их безвозмездной передачи или же продажи. Разве можно утверждать наверняка, что мужчины думают лишь об одном?
Грегор уловил то самое спокойствие, повернулся на затылок и смотрел на потолок. Его совсем не интересовали бордельные звуки, пробирающиеся сквозь маленькие трещинки. Смотрел на светловолосую, а она на него. Эти черты лица, будто сотканы из любви и добра. Моргает, моргает, моргает ещё раз и поднимает веки, а её головы уже нет, её откусила тварь, вырвавшаяся из-под пола. Кровь оросила лицо. Нашедший равновесие протянул руку, чтобы проверить правдивость увиденного. Ничего — только сырость пустоты, да кончик позвоночника. Склизкий сгорбившийся великан с муреновой мордой махнул якорем — откинул диван. Грегор, успев с помощью переката упасть на пол, поднялся напротив чудовища и опустил взгляд свою раскрытую ладонь. Подобрав с пола топор, бросился на скользкую тварь. Взмах остановил другой — кости, державшие древко, треснули, а тело отшвырнуло к столу. «Конец пути», — промелькнула мысль. И дверь маяка вышибло как подвешенную на верёвке куклу со сладостями.
— Да… пошёл ты на хуй, — произнёс не Ворон. — Я выпотрошу тебя, дикарь. Но ты не умрёшь. Нет-нет! Не так быстро. Я утащу тебя на самое дно. Ты будешь видеть… как свет медленно угасает! Каким бы рыбомордом ты не был… такого не выдержишь. И там…там в самом низу я буду с тобой, буду пожирать твои органы один за другим. И Донный бог не спасёт тебя, — и Г., выпустил из руки полутораметровую пилу с острейшими зубцами, сразу же повторил рывок.
