Узник Маяка пребывал в абсолютной тьме. Властительница везде, раньше ничего кроме неё и не было. Однако знал, внутренние стены обшиты извивающимися в агонии людьми. Обречённые висеть виноградинами, которые мороз прибивает к лозе, иногда прикасались к нему. Кончики холодных влажных пальцев скользили по спине, плечам и лбу. Не переставали шептать. Муравьи размышлений бегали по ходам наплечного муравейника, царапали и покусывали, показывали моменты пройденного пути. Какие-то из них — плохие, а какие-то и того хуже. В общем, ничего такого, в чём захотелось бы задержаться.
Выход отворился — шум разбивающихся волн залился в башню. Узник продолжал неподвижно сидеть, ему было всё равно. Тогда дверь распахнулась, свет повторил действие предыдущего вторженца. Прикрывая глаза рукой, Грегор привыкал к сверканию, словно никогда его и не видел. Снаружи стоял Днарвел, смотрел на бескрайние воды, точно ждал.
На необъятной поверхности надувался чёрный пузырь. Тот вмиг увеличился, взорвался и принял очертания уходящего в небо столба; на вершине загибающаяся в полусферу бурлящая гладь. Волна обжигающего воздуха с трескучим гулом высвободилась из центра — едва не снесла Маяк как какой-нибудь песочный домик. Ясное небо посерело, с него посыпался пепел. Сначала хлопья были не больше мушки, а потом с каждым вздохом узника, отжираясь, крупнели.
Столб закрутился гонимым дымом, навис над скалистым островком. Получившийся червь, разинув глотку, показал усеянный мертвецами тоннель. В далёкой глубине кто-то был. ОН приближался. С каждым шагом Хора трескотня усиливалась, оказывая давление на Днарвела, который, казалось, испытывал страх.
— Ты называл Садоника козлом, который ведёт овец на убой! Но как по мне — это делаешь ты! Я чувствую обман! Вы с Вальдером скрываете правду! Скажи что я не прав. Скажи! — заревел умбра. Не услышав какого-либо ответа, махнул лапой, занырнул в Маяк. Плотную дверь наглухо облепили цепи. Замки щелкнули, и на вершине вновь зажёгся огонь.
Грегор пришёл в себя на подземных тропах. Шея болела так, как если бы в неё залили горящее битое стекло. Кана отпустила шприц и сразу похромала к обувщику, тот лежал совсем рядом, прижимался лопатками к стене. Зельевар обрабатывала рану средствами из поясной сумки. У того по локоть не было руки, её оторвало, откусили. Она старательно кружила перевязочной тканью, не обращая внимания на собственное состояние. На её лице также остался отпечаток прошедшего сражения — щеки попросту не было, только одна большая рваная рана. Вернувшийся в сознание смотрел на них, пустота обволакивала его глаза, даже мысли покинули свою обитель.
— Они вообще были? — прошептал Г.
Двое услышали это, с трудом, но подошли к нему. Сев рядом, положили ладони на грязную рубашку.
— Не знаю, — сказал Полурукий. — Выясним это позже. А сейчас… если попытаешься извиниться, пну тебя и сломаю нос.
— Угостишь нас вином и в расчёте, — произнесла Кана. — Но только если обыграешь нас кардонт.
Продолжая движение по одной из вен кровеносной системы Государства Вентраль, хотя признаюсь, мне больше по душе иной вариант произношения, мы разыскиваем Рефлект. Полагаю, один из крупнейших или, как минимум, один из самых известных. Пепельные болота считаются не более чем краем устного народного творчества, находящегося в тени не всегда обоснованных страхов. Однако для меня — это секрет, которой следует раскрыть. Полученные ответы могут быть полезны и расширят границы понимания нашего мира. Разогнав мрак неведения, быть может, научимся чему-то новому, что послужит во благо. Ведь когда-то и пересечение морей — было наивной фантазией. Но больший интерес порождают знания о катастрофах и способах их избежать.
Мы давно съехали с большой дороги — Связующего тракта. После присоединения Оринга к войне, на нём развелось уж слишком много солдат Серекарда. Поэтому нашему экипажу путь по нему заказан.
