Мысли своими попытками использовать воспоминания обрекали себя на падение в волчью яму непонимания, где на дне поджидали острые колья для прикосновения к тем, кто постарается подогнать всё видимое, и не только, под привычную картину мира. В пределах её правил — вода, налитая в сосуд, принимала его форму, а сейчас же — иначе. Невидимый шулер, перетасовывая свойства, нагло нарушал законы геометрии и форм. То, что выглядело тупым, на деле могло оказаться бритвенно острым. А в свою очередь, заточенной временем фрагмент горной породы овладевал качествами дуги. Подобным обмен ролями — сам по себе сигнал о нарушениях в рассудке, либо предупреждение о том, что всё ранее известное — лишь верхушка бесконечного айсберга. От шороха и треска которого, утопая в тишине, убежит сама реальность, чтобы попытаться найти укрытие, временно затаиться в объятиях мыслей тех, кто не посещал в эти дни «Оренктон».
Многое стало иным, а в толпе изменений скрывалось и нечто новое, не всегда видимое и не всегда объяснимое. О присутствии бесформенного гостя должны были безмолвно сообщать древние механизмы выживания. Однако, изначальные инстинкты, которые предупреждали о приближающейся опасности, предсмертно хрипели или вовсе молчали. В глубинах чувств случилось великое предательство. Предательство самого себя способно породить новую форму растерянной беспомощности. Как при неспособности руки сжать столовый прибор; как при непослушании челюстей и жевательных мышц в момент попыток утолить смертельный голод. Сложно вообразить, что испытывает человек, осознавший, что предатель внутри; предатель — он сам.
Ныне гниющие и деформированные земли не до конца утратили способность быть освещенными пламенем (украшенного узором) ручного фонаря из прочных материалов. Таким его сделал практичный мастер и добавил крепление на корпусе для удобного ношения на поясе.
Его хранителем был мужчина в чёрном плаще с жёстким и высокоподнятым воротником, оберегавшим лицо от порывов грызущего ветра. Воздушная стихия проносилась с некой ритмичностью похожей на приглушённое биение гигантского сердца невообразимого существа. Его отголоски причиняли физическую боль, как при покалывании крошечными иглами.
Джентльмен со знаковым головным убором — остроконечной шляпой, не останавливался ни на секунду. Тяжело шагал по липкой земле. С нечеловеческим упорством продолжал движение, потому что за промедление нужно платить, а плата взималась жизнями. Непозволительная роскошь. Подобно маяку, который служил не только точкой сопоставления на карте, настойчиво и самоотверженно противостоял шторму, исполнял свой долг. Свет усилий уводил корабль от неминуемого крушения на рифах кошмарного пиршества, предотвращал гибель и медленное погружение в безразличную холодную бездну чёрных пучин. Всеми доступными средствами не допускал момента разложения и превращения экипажа в корм для обитателей глубин.
Его «судно» куда более скромных размеров, но не менее важное. С трудом преодолевая неестественные препятствия, вел впереди себя одноосную телегу, применяемую во времена поветрий и войн для транспортировки тел погибших. В ящике на колёсах находились два неправдоподобных мертвеца. Одним из них была юная на вид девушка с изувеченным лицом. Волосы её — цвета пепелища погоревшего дома; одета во всё мужское, словно копирующее отражение. Такой выбор одежды казался странным — привлекал к себе лишнее внимание. Внимание, обреченное на столкновение с едким остроумием за своё нарушение спокойствия. Не выбирая выражений, проницательно подмечала скрытое, а затем разбивала, возможно, самое ценное — человеческое самомнение. Особенно точные удары приходились по мужчинам, и не только, которые звали её в сторону или же в дом для непубличных действий. Сейчас же, спокойная обладательница холодного ума дрожала как листик на ветру, когда проводила прямое переливание крови и перевязывала раны второму.
Скармливала пилюли причудливого цвета из его футляра с надеждой, что они помогут. Опрометчивое решение, но с учётом всего, вполне соответствовало сумасшедшим обстоятельствам, было единственно верным. Да и иначе она не могла. Не могла в бездействии слушать, как Рамдверт делает хрипящие, вероятно, последние вздохи.
Пара игл и трубок хитроумного механизма объединяли их сердечные ритмы в одно течения жизни. Кана — не имя, а скорее прозвище, хранила в своей голове специфические знания и навыки, которые приобрела после ухода из родных краёв, последовав за Рамдвертом. Кана демонстрировала отточенность умений своими действиями. Всё делала с завязанными глазами. В один из осколочных моментов разбитого зеркала реальности, обернувшегося нескончаемой ночью, её голову обмотали чёрным шарфом. Ткань плотно закрывала часть лба и глаза. Этот шарф принадлежал и повязан тем, кого считала наставником. И он же запретил ей, сказав: «Что бы ты ни услышала, не снимай его, не открывай глаза».
