Рёв пронзил пламенную стену. Стихия не выдержала — потухла. Марионетки голода, которые находились по ту сторону, не двигались, замерли как ледяные статуи. Из тьмы вылетает бурдюк с беспощадной дубиной, только ведёт себя несколько иначе и больше напоминает загнанного кролика, нежели хищника. Резко поворачивает и скрывается за углом разрушенной постройки.
Огни костров временно приподняли завесу мрака, чтоскрывала за собой чудовище, результат мутации части человеческого порядка. Некоторые из защитников поторопились приставить огоры к своим вискам, когда испуганные глаза увидели смерть всего светлого в этом мире. Длинное нечто перемещалось на дюжине массивных подобиях ног — в тощих лапах сжимало цепь-пуповину. На её концах болтались костяные и рвущие камень гильотины. Изуродованные весы подняли вытянутую голову; глаза закрывали, перебирая пальцами, большие ладони. Оно разверзло пасть с четырьмя челюстями, будто бы обнюхивало выживших солдат. Рёв, почти ломая кости, повторился.
Весы торжества, порождённые нескончаемой Саккумбиевой ночью, рывками устремляются к протекторам на оборонительных сооружениях.
С крыши дальнего дома в один прыжок спускается существо в плаще из чёрной воды и преграждает бестии путь. Приземлившись, осматривается как сомнамбул, пытающийся увидеть носом звуки; при этом пошатывается в трансе. На его лице не было глаз; не было ничего, кроме сумасшедшей улыбки под наростом в форме клюва. Констебли открыли по нему огонь, но их остановили вермунды и приказали отступать к следующему укреплению. Тот, сжимая секиру, не обращает ни на что внимания и набрасывается на изуродованную справедливость.
— Какого хиракотерия… они же только что были здесь. Куда все исчезли? — тихо произнёс Грегор, пока наблюдал за тем, как из багровой слякоти на площади растут лишенные плоти руки. Они качались травой на ветру и тянулись вверх, ожидая спасения. Укрепления вмиг опустели, теперь кажутся давно заброшенными. Помосты покрылись слизью или вообще погрузились в месиво, теперь эти тропы ведут в никуда.
— Всех…неужели всех поглотила тьма? — спросил Квазий. Его лицо перекосило от непонимания, а нижняя губа слегка затряслась. Крысолов натирал себе веки в попытках вернуть всё назад, однако чуда всё не происходило.
— Они все мертвы, — с некой горестью выдавил из себя Тайлер. — Где мне искать её…
— Помните, что сказал уст, — проговорила Кана и указала на улочку, откуда дуло некое подобие ветра. — Мы должны торопиться. Сюда.
— Ты бился достойно, а теперь иди навстречу к своим богам, брат, — проговаривает джентльмен и закидывает несколько пилюль в рот. Грегор слышит далёкий стук, который доноситься из башни с сигнальным огнём, что одиноко стоит среди тёмных вод. — Какими бы они ни были, — пробивается мокрый голос внутри его головы.
Группа из четырёх торопливо уходит от площади. Тяжело шагая по тёмно-красной грязи мимо кособокого дома, увидели свет, горящий в одном из окон первого этажа. Один из них постучался в стекло за решеткой.
— Что это? Попрошайки? Бандиты? Вам здесь не рады. Проваливайте, — проскрипела старуха, бряцая бутылками. — Такая реакция казалась обычной, но в условиях всего происходящего она вывернулась наизнанку. Спустя несколько мгновений её речь изменилась, разжижилась. Неразборчивое бормотание обзавелось погаными щелчками. Жительница замолчала, перестала подавать признаков своего присутствия по ту сторону.
— Соль и молоко? Не нравится мне этот запах, — говорит Грегор, принюхиваясь. — Пошлите быстрее.
— А что не так с этим запахом? — задаёт вопрос Квазий и пытается найти связь.
— Принюхайся. Ты чувствуешь все оттенки смерти. От сырого мяса и гноя до кровавой рвоты. А соли и молоку удалось перебить их. Это — Яжима, она же — Яжма, — определяет он и смотрит выше. Из окна выглядывает что-то и просто наблюдает, ничего не делает, будто жена ждёт своего мужа. Ворон, не желая дожидаться реакции, ведёт всех дальше по тёмному лабиринту.
Вышли к аккуратному ромбовидному фонтану. Фонтан хранил на своём дне несколько монет, что, скорее всего, были брошены суеверными людьми в уплату своих желаний. Некогда журчащий атрибут города подтверждал правильность их пути к воротам, ведущих из Оренктона. Рядом на скамье сидела еле уловимая фигура, не человек, а его тень. Контуры перетекают, изменяются; подобно ловкому эквилибристу, который уклонялся от взора глаз смотрящих. Особа держит перед собой музыкальный инструмент; из-под смычка невообразимой виолончели льётся музыка. Её практически не слышно, а то, что добирается до ушей, будто звучит внутри; внутри черепных коробок с утомлённым разумом. И одно понятно наверняка — музыку наполняет бездонная печаль.
