Полихромный ноктюрн полностью

— Вот же… прыткая бабка, — посмеялась Бетси и сделала глоток. — Ну ладно, тогда слушай в очередной раз. После своего падения, Лиодхау стоял недвижимо, пока потоки крови спешно вырывались из тела. Неумолчный шум пел свою самобытную песнь. Почти колыбельная была ликующей, мрачной, но в то же самое время — умиротворяющее-яркой как золотые блики на поверхности реки. На свет намерений пришла носительница тайного знания. Шихи — так её звали. Она зажгла вокруг Лиодхау лесные огни, что пытались исцелить раны. Но у каждой силы есть свой предел. Отказавшийся от вечности Сахелан разглядел во тьме под собой свечение яркое. Спустившись со своих Троп, увидел незнакомку, та смиренно протягивала неистовому войну слезу, но тот отринул дар, принял неизбежную смерть. Когда веки опустились, Сахелан вернулся на свой путь, а Шихи последовала за ним. Так стали и были они верными соратниками. Помогала она и словом, и делом: не боем, а исцеляющими тело и разум слезами. Первые люди почитали её, превозносили. Но морок, насланный проклятыми порождениями Анстарйовая, соблазнил Носительницу тайного знания. Отвернувшись от Сахелана, смотрела в сторону того, чего желала больше всего. Тогда избранник Зодчего прогнал предательницу и назвал ту — Изгнанница Шихи. Осталась она одна, блуждала в пробирающей до костей холодной мгле. Всё же сумела перебороть дурман, поняла свою вину. От того во тьме поселился тихий-тихий плач. Некоторые скажут: «Сладкие слёзы могли оживлять мёртвые мечты каждого, кто пустит их на свои губы». Может и так, но ей самой они не помогали, не смогли оборвать такую печаль. Так и увядала в одиночестве, размышляла о природе семени, которое эхо сна Старой войны посеяло в почву себялюбия, — с запинками и длинными паузами выдула Бетси. — Никто не смел приблизиться к ней. Только лишь огни скорби без желания составляли ей компанию. Горели языки ярче самого солнца для привлечения внимания Сахелана. Горели, дабы Шихи смогла раскаяться в своей слабости и заслужить прощение. Но никто так и не пришёл.

— Ты филонишь, — утвердила соседка прищурившись. — Ты многое пропустила, рассказала, как гуси нащипали. И вообще, усты говорят, что Сахелан простил её. А вот сказители напротив, любят сгущать краски.

— Не могу с мыслями собраться. Прошлая ночь не выходит из головы. Всё путается похлеще, чем комок нитей, — объяснила собирательница историй.

— Оно и не мудрено. Сейчас всем не по себе. Когда замолкаю, всё ещё слышу эти заклинания. Должно быть, всё из-за нехватки сна. Она вредна, особенно нам. Нужно только выспаться и само пройдёт, наверное. А нарушителей скоро покарают. Вон смотри, сколько констеблей на улицы натекло. Даже белых перчаток видела. Так что скоро и гвардия объявится.

— Тебя уже ничем не напугать, верно? Чего только не повидаешь за все эти годы.

— А то! — воскликнула соседка, стараясь быть убедительной.

— Я вот думаю и как-то неспокойно. Вдруг алые бегуны совсем не из тех, кем их посчитали. Вдруг они опаснее, чем кажутся, — после своего последнего слова старушка в пуховом платке уснула, через мгновение резко проснулась из-за собственного храпа. Её глаза наполнялись непониманием того о чём вообще идёт речь.

— Вот и чай сработал. Потом дашь его мне, тоже вздремну. А сейчас не думай о прошлой ночи. Пойдём в приют, проведаем сорванцов.

На дороге неподалёку от скамьи, откуда ушли любительницы историй, лежала кучка отвратительного месива, похожая на издохшую собаку, брюхо лопнуло, внутри виднелись пережёванные органы, кости. При длительном всматривании эти студенистые останки начинали то вздыматься, то медленно опускаться; демонстрировали невозможное дыхание. Когда судорожно задрожали — будто попытались подняться — по ним проехал крытый экипаж.