Давящие волны выплеснулись сверху, сжимали содержимое черепов незримыми дланями. У всех носом потекла кровь. Прогремел ещё один взрыв. Зазвенели цепи совсем не подъёмного моста. Приблизительно с третьего этажа бочкообразной библиотеки грохнулось кресло, прилетело прямо на спину ползущего приверженца Астрологов. Потом ещё что-то рухнуло меж стеллажей. Сопротивляющиеся неизбежному угасанию огни помогли рассмотреть, что неизвестный яростно наносит удар за ударом по одной из голов кошмарного создания. Кулак обернулся пестом, размалывал нососодержащую поверхность безобразной погани, выжимая из неё, якобы, целебный сок. У существа четыре руки и четыре ноги — двое слились воедино. Безобразное единство брыкалось, неутомимо пробовало отбиваться, кусать кривыми зубами то воплощение ярости, которое без остановки выбрасывало удары. Всякий лицезревший это побоище, если ещё не распрощался с рассудком, не помахал ему ручкой, мог незамедлительно отказаться выбирать чью-либо сторону, отказаться ставить на победителя. Неизвестно, кто из этих двоих ещё страшнее. Первый на вид — чудовище, да и ведёт себя соответственно, а со вторым всё несколько иначе. Кто вообще в здравом уме броситься на ТАКОЕ врукопашную, да ещё будет, упиваясь ненавистью, одерживать верх?
Вот таким-то зрелищем Андер впечатлился, оно совсем отличалось от сцены внутри шатра «Тик-Так»; те уродцы никак не сравнятся с обитателями момента нынешнего. Его аж перекосило из-за взбунтовавшегося блуждающего нерва. А лёгкие смял приступ сильнейшей паники. Совсем не хотел дожидаться продолжения: вдруг победитель нападёт на него. Ему оставалось только пустить по щеке слезу беспомощности, больше ничего не мог сделать. В бою от него мало толку, лишь помешает другим мундирам, а ведь те бились не только за свои жизни, но и за весь город и его людей. В случае их поражения в читальном зале — в Оренктоне можно будет прочитать только имена на мемориале и старые надписи на надгробных памятниках. Да и те некому будет…
Когда порождение сна безумца, грезившего о единстве, знаниях, прекратило всякое движение, мужчина в окровавленном плаще поднял слетевший цилиндр и уселся в кресло, закинул голову назад. Взгляд почти пуст, в нём отслеживалась усталость не телесная — иная. Ещё в нём ютилось ожидание, считал секунды до вероятного открытия замка. В нём нет роскошных приёмов, балов, прекрасной дамы — только чудовищная неизвестность. Этот замок, приспособление для запирания, отворит время, но сначала подберёт отмычку, слепит её из необходимого момента. Впереди тяжёлый бой — он знал это наверняка, чувствовал каждым дюймом своего тела. Этого не избежать — остаётся только встретить неотвратимое лицом к лицу, не потеряв своё достоинство и себя. Если уж суждено закончить свой путь здесь, то нельзя сдаться, нельзя стать хуже вчерашнего себя. Он прожил свои годы не для проигрыша в читальном зале; прожил свои непростые годы и не станет предавать некогда сделанный выбор. В горле комок, дыхание тяжёлое. Сидя в кресле, что стояло в самом центре битвы против глазочеев, поднял руку вверх, смотрел на свой цилиндр, будто бы разглядывает собственную могильную плиту. Тут услышал очень тихий шелест страниц, он перемежался с жужжанием самой назойливости. Эта пара вышла на передний план, а все остальные звуки приглушались, уходили на задний. Приложил пальцы к шее, чтобы проверить ритм внутренних потоков — тот медленно ускорялся. Руку начало крутить, боль охватила её. Дыхание давалось всё тяжелее, словно затягивается узел. Острые маленькие иглы впивались в мускулы, под ними само безумие вышивало крестиком. Грегор всё так же выглядит спокойным, не подаёт виду, держит всё при себе. Тут вспомнился человек, чьи слова и действия вывернули трупную яму, и та стала башней. Мимолётная вспышка помогла сосредоточиться, но всё равно не то. Не хватало одного средства. Пожелал достать трубку, закурить, однако действия не случилось. Его остановил силуэт, который возник возле дальнего стеллажа. Это был Рамдверт, он наблюдал, будто бы надзирал, пока вокруг него кипела битва настоящая и прошлая. А потом безмолвно изобразил жест, подвёл указательный палец к своим губам, и боль ушла, вернее — убежала, спряталась, забилась в свой угол. Грегора отпустило, в этот же момент понял, что его рука вовсе не проверяла ритм, а со злобой сдавливала горло.
Вроде бы наступило затишье. Недолго оно длилось, огласить победу помешали набухающие всюду нарывы. Фурункулы судорожно подрагивали. С новой секундой всё сильнее и сильнее. Узники красноватых недомешков искали путь наружу, прогрызали его. В результате вывалились, родились, многоконечные глазочеи. Хранилище знаний прошили скользкие вопли.
