Джон Пендлтон. Он не может зайти в гости без того, чтобы не поделиться рассказами о своём Джимми и миссис Кэрью – что они сделали вместе, что они задумали, куда ходили, что видели и тра-ла-ла, тра-ла-ла. Вообще, если честно, мистер Пендлтон ни о ком и ни о чём, пожалуй, больше и не говорил, только про Джимми и миссис Кэрью, про миссис Кэрью и Джимми. У него попросту нет других тем для разговора – с чего бы это, а?
Вам всё ещё мало? Хорошо. Возьмём письма Сейди Дин. О чём она пишет? Разумеется, о том, как замечательно Джимми помогает миссис Кэрью с её Домом для работающих девушек и что он вообще частый гость у них.
Даже Джейми –
«Сейчас десять часов. Сижу один. Жду, когда вернётся домой миссис Кэрью. Она укатила на очередную вечеринку. В свой Дом для работниц. С Пендлтоном, само собой. Куда же она без него?»
А вот письма от Джимми она получала реже, чем от всех остальных.
«Что ж, – говорила себе по этому поводу Поллианна. – Радоваться надо, что он так редко пишет. Очень интересно мне знать, что они там вместе с миссис Кэрью для тех девушек делают! Ни о чём другом он всё равно не пишет, так что пусть как можно реже письма шлёт, только рада этому буду!»
Зима понемногу шла к концу. Миновал морозный январь, за ним метельный февраль, и настал пасмурный слякотный март с его унылым, завывающим за окнами старого дома ветром и скрипящими, действующими на нервы ставнями.
Играть в радость в такие дни было очень сложно, однако Поллианна играла – упорно, честно, порой через стиснутые зубы. К тому же игру совершенно забросила тётя Полли, отчего самой Поллианне становилось ещё труднее играть. Тётя Полли к концу зимы была совершенно не в форме – подавленная, грустная, увядшая. И нервная. То раздражалась по мелочам, то впадала, как в спячку, в мрачную задумчивость.
Поллианна всё ещё надеялась получить в апреле какой-нибудь приз за свой рассказ, хотя о
«Ну что же, зато можно радоваться тому, что я ничего не говорила тёте Полли о том, что собираюсь стать писательницей, – бодро убеждала себя Поллианна, вертя в руках очередной стандартный бланк отказа («благодарим за внимание, но вынуждены отклонить…»). – Раз она ничего не знает, так и огорчаться ей не придётся!»
Вся жизнь Поллианны в эти зимние месяцы вращалась вокруг тёти Полли с её «настроениями» и капризами. Впрочем, сама тётя Полли вряд ли сознавала, каким тяжёлым человеком стала и как несладко приходится её племяннице.
Высшей точки события достигли в один из особенно мрачных, совершенно отвратительных мартовских дней. Проснувшись утром, Поллианна, как всегда, первым делом взглянула в окно на небо и вздохнула. В такие, как сегодня, облачные серые дни общаться с тётей Полли было труднее всего. Не впадая в панику и не поддаваясь унынию, Поллианна оделась, умылась и, негромко напевая песенку, спустилась на кухню, готовить завтрак.
– А не испечь ли нам сегодня кукурузные лепёшки, как ты считаешь? – доверительно спросила она у плиты, разжигая её. – Тётя Полли их любит. Съест парочку, и, глядишь, настроение у неё улучшится. Чуть-чуть хотя бы.
Спустя полчаса она уже стучалась в спальню своей тётушки.
– Ты уже встала? – радостно прощебетала Поллианна, увидев тётю Полли. – О, и даже сама причесалась уже!
– Я всю ночь уснуть не могла, пришлось подняться, – тусклым голосом ответила тётя Полли. – И одеться самой, и причесаться. Ты же ко мне не зашла.
– Так ведь не знала, что ты уже не спишь, тётушка, – спокойно объяснила Поллианна. – Впрочем, ладно. Надеюсь, ты порадуешься, когда узнаешь, что я для тебя приготовила.
– Обрадуюсь? В такое-то утро? Это вряд ли, – уныло откликнулась тётя Полли, подняв брови домиком. – Никто на свете в такую хмарь радоваться не будет. Смотри, как льёт! Уже третий дождливый день на этой неделе, кошмар!
– Да и пусть себе льёт. Тем радостнее будет снова солнышко увидеть, после таких дождей-то, – улыбнулась Поллианна, поправляя кружевной воротничок и завязанную бантом ленту на шее тётушки. – А теперь пойдём, завтрак уже на столе. Сейчас увидишь, что я тебе состряпала.
