Два его диакона оказались, что называется, на ножах друг с другом из-за какой-то, прости Господи, мелочи, которая с течением времени раздулась до размеров настоящей проблемы. Три самые энергичные прихожанки из благотворительного комитета, на которых так рассчитывал отец Форд, покинули его, и тоже из-за сущей ерунды – из-за сплетни, которую злые языки непомерно раздули, превратив из ничтожной искры в гудящий адским пламенем костёр. А церковный хор? Стыд и срам! Его певчие чуть не передрались из-за того, кому из них вести первый голос, а кому вторить. Ну не суета ли сует? Наконец, даже в Обществе христианской взаимопомощи начались брожения из-за суровой критики в адрес двух членов его правления. Не хочется даже повторять, в чём их обвиняли. А последней каплей, переполнившей казавшуюся бездонной чашу терпения преподобного, стала отставка ректора и двух преподавателей воскресной школы. Вот и представьте себе, каким было настроение отца Форда, отправившегося в тихий лес, чтобы помолиться и обрести душевный покой.
Здесь, под зелёным куполом леса, и дышалось легче, и думалось яснее, и становилось понятно, что в этот критический для прихода момент ему, пастырю, необходимо немедленно переходить к действиям решительным и чётким. А как иначе? Ведь вся работа церкви, можно сказать, парализована. Всё меньше народа бывает на воскресных литургиях, не говоря уже о службах в будние дни и миссионерских собраниях с чаепитием. Нет, оставались ещё, хвала Создателю, несколько человек, усердно, добросовестно трудившихся на благо церкви, но и они… Да, но и они действовали разрозненно, с постоянной оглядкой на недобрые глаза и злые языки, всегда готовые растрезвонить по всему миру то, что подметили эти всевидящие глаза.
От всего этого страдал не только сам преподобный отец Форд – смиренный слуга Божий. Нет, страдал весь городок, да что там – вся христианская церковь от этого страдала, если шире взглянуть! Ясно, что следует немедленно что-то предпринимать, но что именно? И где искать ответ на этот вопрос?
Тяжко вздохнув, пастор извлёк из кармана заметки, которые приготовил к завтрашней воскресной проповеди, и неторопливо, торжественно, звучно принялся читать:
«Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что затворяете Царство Небесное человекам, ибо сами не входите и хотящих войти туда не допускаете.
Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что отбираете дома у вдов, а потом притворно молитесь: за то примете тем большее осуждение.
Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что даете десятину с мяты, аниса и тмина, но забыли важнейшее в законе: суд, милость и веру; сие надлежало делать, и того следовало не оставлять».
Обличающие слова Евангелия от Матфея были полны горечи и гнева. Глубокий голос священника в полной тишине разносился под зелёным пологом леса – казалось, даже птицы примолкли на ветках, даже белки замерли, с благоговейным страхом слушая древние, бессмертные строки Нового Завета. Пастор ярко представил себе, как эти слова прозвучат завтра, когда он произнесёт их в церкви перед своими прихожанами.
Прихожане… Отец Форд привык считать их своими детьми – но может ли отец говорить подобные вещи своим детям? Осмелится он сказать им такие слова, бросить такие обвинения? Или не посмеет? Ведь слова библейского апостола вызывают ужас уже сами по себе, без какого-то дополнительного объяснения к ним. Как же быть? Как быть?
И отец Форд продолжал и продолжал горячо молиться. От всего сердца умолял Всевышнего помочь ему в этот критический момент, направить на путь истинный. Но где же, где же он, этот единственно верный путь?
Священник медленно сложил бумаги с набросками воскресной проповеди и сунул их назад в свой карман. Со стоном вздохнул, опустился на траву у подножия большого дерева и в изнеможении спрятал лицо в ладонях.
Именно таким и увидела отца Форда возвращавшаяся из дома Джона Пендлтона Поллианна. Увидела, вскрикнула и тревожно спросила, подбежав к нему:
– Ох, мистер Форд! Мистер Форд! Вы… вы не сломали себе ногу? Или, не приведи Господь, ещё что-нибудь?
Священник опустил ладони, поднял голову и даже попытался улыбнуться.
– Нет, дитя моё, нет. Я просто присел отдохнуть.
– Уф! – облегчённо выдохнула Поллианна. – Ну тогда всё в порядке. А то, знаете ли, когда я нашла в этом лесу мистера Пендлтона, у него нога была сломана… Правда, он тогда ничком лежал, а вы сидите.
– Да, я сижу, и у меня не сломано ничего из того, что мог бы вылечить доктор.
Последние слова священник произнёс очень тихо, однако Поллианна их расслышала, и выражение её лица моментально изменилось. Она с неподдельным, глубоким сочувствием посмотрела на отца Форда и сказала:
– Я понимаю вас. Что-то гложет вашу душу. С моим папой такое часто случалось. И, как мне кажется, это чувство посещает всех священников. Ну или почти всех. Ещё бы, ведь на вас возложена такая большая ответственность!
Преподобный Пол Форд заинтересованно взглянул на девочку, слегка склонив голову набок.
– Твой папа был священником, Поллианна?
