– Очень сложный, – подтвердил Рустам. – Прежде всего необходим исходный материал. Он должен быть безупречным. Качество шерсти зависит от многих составляющих. Порода овец, климат, время стрижки, питание. Хороших особей отбирают заранее, чтобы их питание было качественным. У плохо откормленных животных шерсть тусклая, плохо поддается окрашиванию и расчесыванию дарагом, как и у самок в период доения. Изначально природой заложено так, чтобы кормящую овечку не мучили процессом подготовки шерсти. Ведь прежде чем стричь, нужно было по нескольку раз гонять стада через реку, чтобы шерсть была чистая и удобная для обработки. Это нелегкое испытание и для животных, и для людей. Подготовка шерсти требует совместных усилий соседей, иначе ничего не получится. Я всегда считал, что для построения утопического общества не стоит изучать работы Сен-Симона, Оуэна или Фурье. Достаточно попробовать соткать один ковер – и будет ясно, что без взаимопомощи, налаженной работы социума невозможно создать даже один узел, не говоря о целом ковре. Это глубокая философия, воплощенная простыми способами. Я не смогу вам рассказать за раз даже одной десятой всего, что мне известно.
Взгляд Керими коснулся небольшого коврика в углу комнаты. Это был тебризский «намазлыг». Название само определяло его функцию. Мусульманский намаз совершался пять раз в день, иногда люди находились вне дома, на природе, где не так все идеально чисто, как в собственной молитвенной комнатке. Вот и брались с собою такие «намазлыги», которыми позже стали пользоваться и в домашних условиях. Они появились первыми именно в Тебризе, распространяясь затем во всем исламском мире.
– Откуда у вас этот «намазлыг»? – с трудом сдерживая волнение, спросил Керими.
– Его подарил мне один человек, – пожимая плечами, как бы в недоумении, отвечал Уилбер.
– Назовите мне его имя, пожалуйста…
– Вы можете объяснить мне причину вашей заинтересованности? Мне кажется, вы слишком взволнованы. В чем дело, Рустам?
Наживка проглочена, нёбо на крючке, а главное – сама жертва отлично понимала, что попалась. Теперь была ясна цель приглашения в дом любителя восточных раритетов. Советский дипломат понятия не имел, что главным архитектором свержения Мохаммеда Мосаддыка является вот этот, стоящий перед ним, очень любезный человек, беззаветно влюбленный в Восток, но Рустам смутно уже догадывался, что Дональд каким-то образом вовлечен в эту авантюру. Степень участия уже не имела смысла. Керими подошел к коврику и провел ладонью по вытканному названию фирмы «Толедате Шафи Керими» в нижнем краешке коврика… Чуть в сторонке, более мелкой вязью было написано имя сына владельца – «Рустам».
– Ковры с моим именем или именем моей сестры не подлежали продаже, – голос Керими слегка задрожал, но он все же держал себя в руках. – Там, где отец писал мое имя, сбоку от названия фирмы… такие товары не продавались и не дарились… Он оставлял их своим детям, как добрую память о себе. Таких ковров разных стилей и размеров порядка пятидесяти. Большинство находится в доме моей сестры, а некоторые просто исчезли после того, как мой отец вместе с малолетним сыном, то есть со мной, пересек советско-иранскую границу.
За годы дипломатической службы в Тегеране Керими пытался найти хотя бы несколько пропавших экземпляров, но тщетно. И теперь столь неожиданно одна из таких семейных реликвий висела перед глазами Рустама в абсолютно чужом доме!
– Прошу вас, Дональд, назвать мне имя этого человека, – не терпящим возражений тоном произнес Керими.
– Надеюсь, вы не собираетесь его убить? – серьезно спросил Уилбер.
– Наоборот. Я хочу его поблагодарить и выкупить у него другие ковры с моим именем, если таковые у него еще остались. Ну же, назовите его имя.
– Фазлоллах Захеди, – сообщил Уилбер. – Налью вам еще кофе.
Хозяин коллекции вышел из комнаты и, не дожидаясь ответа, оставил гостя один на один со своей памятью, в которой сейчас вихрем неслись воспоминания далекого-далекого детства. Возникали образы его истории – улыбка или строгий взгляд Шафи Керими, смех, радостный визг или плачь малолетнего Рустама и его сестры Медины, лучезарные глаза Ширин ханум Бейшушалы, объясняющей Рустаму разницу между ширванскими «Шемаха», «Гашед», «Ширван» и карабахскими «Челяби», «Аран» или «Годжа»… Сколько прекрасных дней ожили в воспоминаниях Рустама! Как много и безвозвратно ушло в светлую дымку прошлого! Сколько ему еще придется сдирать корку уже огрубевшей душевной раны, чтобы она вновь заныла и кровоточила? Ответа он не знал.
– Что это ты рисуешь? – спросила Елизавета Мальшевска, с улыбкой наблюдая за творением своего ученика.
– Я…я, – заплетаясь в словах, выговаривал малолетний Рустам.
– Смелее.
– Я рисовать.
– Рисую, – поправляла Мальшевска. – Сейчас я рисую. Или я уже нарисовал.
– Я нарисовал узоры.
– Узоры. Прекрасно. Что за узоры, Рустам? Я вижу, что это пчелиные соты.
– Это узоры ковров, – с ударением на первый слог отвечал Рустам.
– Ковров, – с правильным ударением выговорила учительница. – А что означают соты в коврах?
