– Они… означают…, когда в доме есть все…и земля дает все.
– Богатство. Плодородие.
– Да, – засиял Рустам. – Богатство и плодородие.
– А это что за узор?
– Это…баран роги.
– Рога барана?
– Да.
– А они что означают? Они означают…
– Сила.
– Силу. Мощь, – уточнила Елизавета Мальшевска.
– Да, силу и мощь, – попугаем повторял Рустам, но все запоминал.
– Это ножницы, так?
– Да. Это тоже узор. Означает… гм… много трудиться.
– Означает трудолюбие.
Рустам был счастлив, заметив добрую улыбку своей польской учительницы. Ей как преподавателю истории интересны древние художественные узоры и их значения в исполнении этого чудного мальчика с интересной судьбой. Она просто замечательная женщина, пани Елизавета Мальшевска.
Рустам лежал в восточной комнате, но уже у себя дома. Он растянулся на полу, положив голову на обитый красным шелком мутекке, прикрыв себя крохотным ковриком, который ему подарил американец, да и то словно оторвал часть себя. Уилбер понимал ценность этого экспоната, лимитированного несколькими десятками штук, но ради общего дела ему пришлось отдать семейный «намазлыг» тому, кому он принадлежал по праву. Рустам держал его на себе несколько часов, не отрывая, словно в этот ковер, размером полметра на метр, воплотился дух его отца. Его узоры, как кровеносные сосуды, прикасались к венам Рустама, заставляя то ускоряться, то замедляться поток крови, навевая на Керими поочередно ощущение беззаботного, необъяснимого счастья и заунывной, серой грусти. Левым запястьем человек прикрывал свои глаза, из которых непроизвольно текли слезы, а правой рукой он прижимал «намазлыг» к сердцу, чтобы его отец, если дух воистину воплощен в его же создание, чувствовал сердцебиение своего сына. Его Рустам жив и борется со всеми напастями, встречающимися на его пути! Он жив, несмотря на все злоключения, которые приключились с их семьей. Их род продолжается, так же как их фамилия, вытканная навеки в ярких, красочных коврах, украшающих не один семейный очаг.
Как жаль, что его отца нет сейчас рядом. Как бы он сейчас им гордился. Сколь многому он его научил бы, даже сейчас, когда его сын уже зрелый мужчина, вышедший из многих передряг.
…Рустам сделал вдох, понимая, что не может остановить слезы, и громко разрыдался. Здесь незачем скрывать эмоции, как учил чекист Привольнов…
– Рат тепья фтречать, таракой Рустам, – с сильным акцентом, но вполне понятно приветствовал гостя генерал Захеди.
– Взаимно, – так же по-русски ответил Керими.
– Как тела?
– Спасибо, хорошо.
– Ошень карошо! – засверкал улыбкой Захеди. – Как вам мой русский? – разговор плавно перешел на фарси.
– Отлично, генерал. Не ожидал услышать от вас такое.
– Я не забываю языки, которые когда-то учил. Все навыки, привитые в казацком полку, остались в памяти, ничего не стерлось за все эти буйные годы, – генерал Захеди тоже служил в персидском казацком полку под командованием питерского полковника Севы Ляхова, а после – Реза-хана – «Максима», впоследствии шаха Ирана. – Я тюркский тоже знаю. Не веришь? Хош гелдин, дост. Неджясян?
– Чох сагол, яхшыйам, – Рустам прижал правую ладонь к груди в знак благодарности.
– Видите, как много у нас общего, дорогой друг. Мы говорим на одних и тех же языках и понимаем друг друга с полуслова. Верю, что мы найдем общий язык и в будущем.
– Надеюсь на это, генерал, всей душой.
Вывести Керими на разговор с генералом Захеди через Дональда Уилбера было уже не так опасно, если это было бы месяц назад. До начала завершающей фазы операции оставались считанные дни. Механизм был заведен, и Рустам вряд ли смог поставить на пути путчистов непреодолимые препоны. Во-первых, никто не упоминал о Мосаддыке, речь могла лишь идти о связях Керими с «тудеистами», с бесконечной головной болью Пехлеви, во-вторых, сам Керими захотел встретиться с генералом и разузнать относительно пропавших семейных ковров. Рустам, впрочем, так и думал, а Захеди пробовал советского дипломата на зуб, пытаясь найти слабую точку в броне оппонента, чтобы переманить его на свою сторону, вернее, на сторону шаха, как много лет тому назад Рустама пытался завербовать ярый враг его отца, Сейид Зияддин Табатабаи.
– Генерал, цель моего визита к вам заключается в поисках реликвий семьи Керими. Я очень благодарен агайи Уилберу за щедрый поступок, когда он вернул мне отцовский подарок. По его словам, ему этот «намазлыг» в свою очередь когда-то подарили вы. Осмелюсь у вас спросить, есть ли у вас еще ковры с моими инициалами?
– Есть еще ковер, на котором написано ваше имя. Кажется, это «Афшан». Я покупал его давным-давно у одного купца, еще до вашего повторного приезда в Иран. Имени этого человека я уже не помню. Возможно, что его уже нет в живых. Даже тогда он был глубоким старцем.
– Могу ли я у вас его…
– Выкупить? – Захеди смотрел на Рустама исподлобья. Это был смелый воин, офицер, ловелас, интриган. Его грозный взгляд пугал его врагов, очаровывал женщин, вносил уверенность в сердца друзей. Рустаму не было страшно, он всего лишь ждал ответа на безобидный вопрос. – Вы думаете, что я могу позариться на чужое добро?
