– Ты права, дорогая, – шах смотрел на небо через стекло опустевшего бокала, в котором искажались формы. – Вопрос исключительно во мне. Порой возникает ощущение, что у меня раздвоение личности, вызванное детскими воспоминаниями. Иногда хочется об этом рассказать, но страх и стыд перед раскрытием некоторых, даже самых безобидных подробностей не позволяет мне этого сделать.
– Сейчас самое время для признаний.
– Скоро приедет Нассери и Сафарджиан за обещанными мной фирманами, – вздохнул шах, – которые я все еще не подписал. Я не успею всего рассказать.
– Нассери и Сафарджиан подождут. Они привыкли.
С ветки сосны упали несколько иголок, приземлившись прямо на плечо Мохаммеда Реза.
– Вот и знак свыше, дорогой, – улыбнулась Сорая. – Раскройся, это поможет нам всем.
Шах взял сосновые иголки, разламывая их на несколько частей, словно акты из автобиографического рассказа, и бросил их в пустой бокал.
– Мы родились с Ашраф в один и тот же день, 26 октября. Когда ты несмышленый ребенок, это тебя забавляет, но чем старше я становился, тем больше это стало меня угнетать. Я, как первый сын отца, а значит наследник престола, считал, что никто не смеет разделять мой день рождения вместе со мной, так как для многих народов День Рождения монарха – это национальный праздник. Он может принадлежать лишь одному человеку из семьи. Никто, даже родная сестра, не смеет притязать на все, что по праву принадлежит лишь мне. Это вызывало у нее взаимные, справедливые чувства неприязни ко мне…
– Вы все ненавидите меня, – кричала Ашраф. – Ты, Шамс, даже отец. Он называет меня гадким утенком. Собственную дочь, только потому, что я девочка.
– Он никогда не называл Шамс гадким утенком, – отвечал Мохаммед Реза.
– Потому что она его первый ребенок, а ты первый мальчик, наследник престола, а мне в этой жизни нет места для отцовской любви, я только всем мешаю.
– Ты права, Ашраф. Ты всем мешаешь.
– Поэтому я и стараюсь найти самый темный уголок в этом проклятом дворце и не вылезать оттуда, чтобы не видеть и не слышать вас. Уверена, что и вы не в восторге видеть меня в своем окружении. Одиночество намного лучше семейки Пехлеви. Мне легче разговаривать со своими мыслями, чем общаться с вами.
– Глупая самонадеянная девчонка.
– Кто бы говорил! О-хо-хо. Ваше сопливое величество.
– Не смей меня оскорблять.
– Ты презираешь меня, только потому, что я посмела родиться с тобой в один день. Наследнику престола не полагается делить свой личный праздник с кем-либо еще, не так ли, Мохаммед Реза? Он же будущий обладатель Великой Короны. Ха-ха, – глаза ее были полны ненависти. Если бы она могла вцепиться в брата и перегрызть ему глотку, она это сделала бы без раздумий. – Мы еще посмотрим, кого будут называть настоящим правителем Ирана.
– Ты ведьма Ашраф, – истерично выкрикивал Мохаммед Реза вслед убегающей сестре.
– Опишите простыми, обычными словами то, что вас окружает, мадемуазель, – учительница французского языка мадам Орфе проводила урок с Ашраф Пехлеви.
– Мне надо все это записать или рассказать устно? – спросила маленькая принцесса.
– Сначала запишите, а потом прочтите свой же текст вслух. Это поможет вам развить вашу зрительную и слуховую память, а также исправить ошибки, если они будут иметь место в вашем письме.
– Хорошо, мадам Орфе, – Ашраф задумалась, когда неожиданно в комнату ворвался отец.
– Мой гадкий утенок делает успехи во французском языке, – захохотал Реза-шах. Он подошел ближе к дочери и поцеловал ее в голову. Это было его своеобразным проявлением любви. Грубым, неотесанным и бестактным, как он сам.
– Я не гадкий утенок, – зашипела девочка.
– Простите, мадам Орфе, – шах не замечал недоуменного взгляда дамы, которой мешали проводить урок. Он думал, что он правитель и ему позволено абсолютно все, включая срыв учебного процесса и унижение несовершеннолетней дочери в присутствии посторонних. – Хорошо-хорошо. Не буду больше вас отвлекать.
Он вышел, продолжая хохотать и что-то напевая громким командирским голосом. Возможно, он казнил своего очередного недруга и искрился от переполняющего чувства счастья.
Ашраф тупо уставилась в свой пустующий тетрадный лист. Она еще не успела ничего написать, отец помешал ей. Несколько минут девочка так и смотрела в одну точку. Утонченная мадам Орфе дала время ученице самой выйти из оцепенения.
– Я его ненавижу, – прошептала, наконец, Ашраф, смахивая с щеки капельку слезы.
– Прошу прощения?..
– Ненавижу его, – слезы стали литься с глаз принцессы ручьями.
– Милая деточка, – мадам Орфе обняла Ашраф. – Ваш отец любит вас, ведь вы его дитя. Любовь его своеобразна и импульсивна, но разве любовь у всех одинакова?
– Я не гадкий утенок, – всхлипывала принцесса.
– А вы помните, что произошло с гадким утенком в конце? Он превратился в прекрасного лебедя, а те, кто называл его гадким, смотрели на него снизу вверх, когда он парил высоко в небе, прекрасный и свободный.
– Мне это не грозит, мадам Орфее, – грустно улыбнулась Ашраф.
