– Восстаньте из ада порабощения, дети Великой Персии! Сбросьте иго колонизаторов со своих плеч. Очистите ваши сердца и души от пятен сомнений. Вдохните полной грудью воздух свободы и самоуважения, – взывал к собравшимся мулла Зульфукар. – Вы слишком долго терпели унижения от надменных гяуров, и вот настал час расплаты. Поднимем наш гневный голос против английских захватчиков, которые крепко впились в наше тело, как пиявки высасывая нашу кровь. А если надо будет отрезать свою умерщвленную плоть, мы отрежем ее вместе с английскими кровопийцами, ради будущих поколений свободного Ирана! Добьем надменных колонизаторов, вдохновляясь любовью к своей Родине, которая снова обретает истинное лицо великой, уважающей своих граждан страны. Смерть иностранным убийцам и кровопийцам!
«Смерть! Смерть! Смерть!..» – вторила толпа, поднимая сжатые кулаки в воздух. Над головами взметнулись портреты Мосаддыка, Кашани, а также остроконечные палки и длинные кинжалы, чьи клинки зловеще блистали на полуденном сентябрьском солнце. Уж очень многим в толпе хотелось обагрить их кровью иностранных врагов.
– Мулла Зульфукар, видимо, не знает, насколько полезны лечебные пиявки для человеческого организма, – шепнул в ухо другому кто-то в толпе.
В этой многотысячной людской массе были не только сторонники Кашани и антианглийской политики Тегерана. Осведомители и агенты различных спецслужб, включая членов партии «Туде» и сотрудников МИД, ошивались рядом, чтобы быть в гуще событий, информируя своих хозяев о предположительных дальнейших действиях иранских властей.
– Вероятно, он имеет в виду нас, говоря об умерщвленной иранской плоти, – шептал в ухо товарищу второй агент.
– Можешь говорить громче. Они сейчас возбуждены речью муллы Зульфукара и ничего другого не слышат. Когда толпа жаждет крови, она глуха к тем, кто находится внутри ее самой.
– И все же нам не помешает быть осмотрительнее, Асим. Мы не знаем, кто дышит нам в спину. Во всяком случае, нескольких ребят из «Туде» я уже заметил.
– Смерть захватчикам! – перестраховавшись, крикнул Асим, вскидывая вверх протестный кулак – теперь его никто не обвинит в шпионаже в пользу иностранной разведки.
Один из телохранителей муллы Зульфукара что-то шепнул ему на ухо, пока толпа иступлено кричала проклятия в адрес англичан. Он кивнул, дав спешные распоряжения остальным людям, стоявшим за его спиной. Люди на трибуне засуетились. Митингующие продолжали скандировать патриотические лозунги, вызывая гордую улыбку оратора, скрытую за его седой бородой. Национальное самосознание в тот момент достигло своего апогея. Мулла поднял руку, чтобы слегка приглушить рев толпы. Угомонить этот рокочущий рой не так и легко – восточный бунт не менее ужасен и беспощаден, чем русский.
Зажигая иранские массы на борьбу, сложно было удерживать ее в спокойном русле. Она вырывалась наружу, как джин из бутылки, срывая свою агрессию и мощь тысячелетнего заточения на потенциальных врагах, а в слепой ярости могла уничтожить даже своих освободителей. Для укрощения такого джина необходимы умелые хозяева. Пока толпа внимала их голосу, что произойдет потом, не знал никто.
– Тише, дети мои, – мулла Зульфукар жестом правой руки призывал митингующих к спокойствию. – Тише. Минуту внимания. Сейчас по радио будут передавать срочное сообщение. Должен выступить премьер-министр Ирана. Это очень важная новость. Мы должны очень внимательно выслушать агайи Мохаммеда Мосаддыка, ибо сейчас решается судьба нашей Родины. Соблюдайте тишину, дети мои, чтобы не упустить важных слов.
Толпа крикнула боевой клич, зааплодировала и погрузилась в томительное ожидание речи премьера. Минут через пять послышался голос Мосаддыка, обращающегося к своему народу посредством тегеранского радио. Его голос временами прерывался небольшими техническими помехами, вызванными неисправностью радиопередатчиков, но, несмотря на шипение в трансляции, все было предельно понятно: страну ожидают очередные великие потрясения.
