Перед глазами Рустама поплыла гротескная картина. Реза-шах в казацкой форме принимает парад на площади Фирдоуси. Тысячи пленных русских и английских солдат, еле волоча ноги, передвигаются по улицам Тегерана под рев негодующей иранской толпы, выкрикивающей проклятия в адрес оккупантов. Реза-шах козыряет к каракулевой казачьей шапке, а рядом с ним – его сын Мохаммед Реза, а на их головы крупными хлопьями падает снег. Картина ускоряет свое движение и уплывает из поля зрения, словно быстротечные облака, уносимые ледяным ветром вдаль, за неизведанный горизонт.
Но, увы, Реза-шах не Сталин – и Керими это понимает. Пленные солдаты фельдмаршала Паульса, потерпевшие фиаско в битве под Сталинградом, мало схожи с солдатами Красной Армии или с английскими офицерами. Площадь Фирдоуси мало напоминает подступы Кремля и Красной Площади, которая в самые сложные исторические моменты являлась консолидирующим фактором для всей нации, ее сердцем и мозгом. Рустам неслучайно вспомнил про Красную площадь. Ему давно хотелось там побывать вновь и задержаться подольше. Пройтись по ее мощеным просторам и ощутить своим телом и душой энергетику многовековой истории. Даже страшная морозная погода не будет ему помехой. Он обещал себе не упустить случая посетить Красную площадь в свой очередной приезд в Москву. Он снова попытается ответить на поставленный себе же вопрос – действительно ли Мороз Иванович самый верный союзник России, или причины здесь кроются более веские и нелогичные, чем природные катаклизмы? Ему останется добавить несколько штрихов, чтобы нарисовать полную картину. Даже если она получится чересчур сюрреалистичной.
Рустам проходил круг Лобного места на Красной площади, идя по часовой стрелке и вглядываясь в его незамысловатое строение. Подумать только: оно хранит в себе историю четырех столетий!.. Его почитали святым местом, здесь зачитывались царские указы, но здесь же совершались и жестокие казни. В этих его камнях, в этом магическом кругу запечатлелись стоны и крики обезглавленных стрельцов по приказу Петра Первого. «Смерти они достойны и за одну противность, что забунтовали и бились против Большого полка» – говорил Великий император, самолично отрубая головы мятежным стрельцам.
Это не история Древнего Востока, хотя также источает терпкий запах смерти и насилия. В это безлюдное холодное утро Керими смотрел на круг сквозь пелену падающего снега, покрывающего Лобное место толстым слоем снега, словно пытающегося скрыть следы крови казненных, будто она пролилась вчера. Рустам поймал себя на мысли, что даже по прошествии столетий страна, в которой жил Рустам и его современники, была такой же кровавой и бесчеловечной, как это было в годы правления Ивана Грозного и Петра Алексеевича. В этом сходство России и Востока было неоспоримым. От этих ощущений на душе становилось тоскливо, темно и безнадежно.
В назначенный час на фоне эпического Храма Василия Блаженного, именуемого в народе Покровским Собором, появился громадный силуэт красивого статного мужчины в военной форме. Контуры собора за его широким плечом стали еще более очерченными, придавая сооружению значимость и воспевая эту высшую архитектурную мысль.
Без ощущения человеческого присутствия храм теряет свое сакральное значение. Ведь и строится он для людей, чтобы они оценили его красоту, восхитились гениальностью архитекторов и зодчих, терпением и усердием строителей, а также могуществом власти самодержавной, приказавшей воздвигнуть это соборное великолепие.
И все же это не просто круг, где людей подвергали мучительной смерти. У храма свое назначение. Люди проходят нравственное очищение, душевный катарсис – через созерцание, ведущее в углубленный поиск собственного «я» перед истинным величием. Они испытывают благоговейный трепет, почтение перед его масштабом и смыслом. Только не каждому смертному уготовано счастье очищения через созерцание величественной красоты.
Жаль, что человек, стоящий спиной к творению зодчих Барма и Постника, не понимал ни его красоты, ни изящества, ни смысла. Для Яши Привольнова это было всего лишь здание, отличающееся от других наличием разноцветных куполов и являющееся ничем иным как историческим музеем. Яше Привольному, в отличие от Рустама Керими, не интересно ходить по его залам и изучать ценнейшие экспонаты российского средневековья. Иконы, платки, кольчуги, сабли и ружья XVI–XVII веков – это для слабаков, восторгающихся прошлым. Настоящему мужику надобно смотреть в будущее и не сопеть. Зачем ему про это знать, когда верный ТТ убивает не хуже средневековой пищали? Возможно, для него был бы духовно ближе и понятней круг Лобного места, где отрубали голову Степану Разину, если бы только Яков знал его историю. Однако Привольнов науками не занимался и не любил этого. Для него существовала одна наука – служить верой и правдой системе, которая «отвечала ему взаимностью».
