Привольнов усмехнулся и зашагал в сторону Покровского собора. Он шел размеренным шагом, а следом, как дворовая собачонка, семенил человек, больше напоминающий бездомного пропойцу, чем искушенного дипломата и сына бывшего иранского миллионера. За все это время чекист ни разу не обернулся, чтобы убедиться в том, не пропал ли по дороге его собеседник. С привычным для себя выражением лица, лишенным эмоций, он прошел несколько кварталов, свернул за угол очередного дома и остановился у входа в неприметный подвал с небольшим красным козырьком, на котором на двух ржавых гвоздях висела деревянная табличка с тремя корявыми буквами в одном слове – «Тир». Висела и шаталась на ветру, держась на «честном слове». Только сейчас офицер МГБ посмотрел в сторону волочащегося сзади Керими, не привыкшего к скользким дорогам советской столицы. Ведомый отстал от ведущего метров на пятьдесят, спасая лицо от холодного ветра, бьющего с удвоенной силой между домами и сквозь арки старых московских двориков.
– Внизу согреешься, – буркнул майор, дождавшись попутчика.
Пропустив Керими вперед себя, он по привычке напоследок измерил взглядом пустынную улицу.
– Хочешь меня проверить, не забыл ли я твои уроки?
– По желанию, – сухо ответил Привольнов. – Если не боишься провалить экзамен.
Снизу доносились легкие потрескивания ружей и голос Утесова, поющего про город, стоящий у Черного моря. Спустившись, Керими увидел трех мальчиков, на вид учеников седьмого-восьмого класса. Двое стреляли на спор, а третий дожидался своей очереди. Мужчина, одетый в мятый коричневый пиджак, усыпанный военными орденами и медалями, поверх матросской тельняшки, сидел на табурете и следил за порядком. На стареньком столике стоял патефон с играющей пластинкой. Ему не было дела до стрельбы пацанов, главное, чтобы не шумели и не мешали слушать. Он сидел и бубнил слова песни, задумчиво покуривая папироску.
Рустам прислушался к словам песни, и к его горлу подкатил комок. Какие близкие и родные фразы. Бульвар, маяк, огни пароходов, скамейки, где он впервые посмотрел в глаза любимой. Только город не у Черного моря, а у Каспийского. Имело ли это значение для тоскующего по дому и родным южанина? Рустаму было без разницы, поет ли Леонид Утесов про Одессу или про его родной бакинский бульвар. В снежную зиму, за тысячи километров от солнца небольшое географическое различие не представлялось Керими важным и принципиальным. Он вспоминал эти прошедшие годы с горечью. Не потому, что брак с любимой оказался неудачным продолжением вечерних прогулок по набережной милого для его сердца бакинского бульвара. Он потерял самого дорогого для себя человека, своего отца… А все потому, что коллеги этой дышащей ему в спину «ходячей плахи» отняли его у него, довели до суицида, оставив одного на произвол судьбы! Все пошло прахом. Потом его бросила жена, годами он не видел своих детей… И потому он ненавидел Привольнова, а вместе с ним – все, что было связано с жестокой, бесчеловечной властью большевиков. Керими хотел забыть этого чекиста, навсегда и во веки веков, но система не позволяла ему этого сделать. Словно отъявленный садист, эта система сдирала своей мозолистой рукой почти зажившую рану, заставляя ее кровоточить снова и снова.
Рустам вспомнил, как однажды летом чуть не утонул, отправившись с друзьями из класса за город, на море. Их всех стало затягивать под скалу, и только чудом им удалось выкарабкаться на эту же самую скалу, содрав в кровь колени и локти. Керими почувствовал, как непроизвольно стали расширяться его легкие, будто стоял он на берегу моря и дышал утренним воздухом Каспия, а не находился в прокуренном сыром и затхлом подвале…
– Кого я вижу! – лицо сидящего рядом на табурете мужчины осветилось улыбкой. – Яков! Какими ветрами?
– Да вот решили согреться малость, Кирилл Мартемьяныч.
– С тобой? – костлявый палец Кирилла Мартемьяныча метнулся в сторону Рустама, словно это был бездушный предмет, вроде шкафа, или, того хуже, алкоголик, примостившийся к статному офицеру, из жалости решившему угостить того в холодный денек чем-нибудь крепким.
– Гость мой южный, не привык к русским морозам. Продрог чуток.
– И не таких грели, – закряхтел мужчина, поднимаясь с места.
Когда он подходил, Рустам заметил, что левое плечо его пиджака свисает ниже обычного: видать, тяжелое ранение, скорее всего осколочное, скосившее ключицу и плечо.
– Шурепко, – протянул руку мужчина. – Кирилл Мартемьяныч. Рад знакомству.
