Легкий дымок начал струиться из ствола ТТ, почувствовался запашок настоящего пороха.
– Отсюда видно, что в яблочко, – деловито закивал Шурепко.
– Покажи и ты, на что горазд, Кирилл Мартемьяныч. Пусть знают, какие у нас ветераны, – Привольнов говорил так, словно Керими был чужаком.
– Ну хорошо, Яков. Давай его сюда.
Раненое плечо Шурепко свисало прямо перед носом Рустама. Правая сторона была здорова, однако страшное ранение очень мешало точности в стрельбе.
– Ну, мать родная, тряхнем стариной. Ать-два, поплыли.
Во время стрельбы левый рукав его пиджака слегка вздымался вверх, медали отчаянно звенели. Из-за ранения Шурепко не просовывал недееспособную руку внутрь.
– Четыре в яблочко, одна семерочка, – зоркий глаз офицера заметил кучность выстрела. – Старый конь борозды не испортит.
– Держи, сынок, – ветеран протянул ТТшку Рустаму.
Руки Керими так и не согрелись, впрочем, как и душа. Перед глазами стояла сцена учебных стрельбищ в недостроенном здании на бакинском пустыре еще в далеком сороковом. Маячил образ той самой облезлой степной шавки, которая глодала кости расстрелянных людей. Эту случайно замеченную сцену Рустам запомнил навсегда. Будто вчера было. Не забыл он и того, как добивал чумную тварь отъявленный садист – рядом стоящий офицер тогдашнего азербайджанского НКВД. Рустам снова слышал этот душераздирающий собачий вой внутри себя… Он тут же вспомнил еще одну сцену: свое тегеранское похищение, когда после освобождения он должен был добить своих похитителей. Пытаясь спасти свою жизнь, предводитель банды Джаби Дилсуз полз до камышовых зарослей, но точный выстрел Рустама прекратил его мучения и надежды на призрачный побег. В памяти всплыла и трусливая улыбка стукача Афрасиаба Рая, «сгоревшего в огне ада», по острому выражению бакинского энкавэдэшника Щегловского. Именно по наводке этого стукача Керими был похищен… Афрасиаба пришлось пристрелить. Благодаря таким, как Яков Привольнов, учитель древневосточного искусства стал убийцей. Поневоле. Видит Бог, он этого не хотел.
– Что задумался, сынок? – медали на пиджаке Шурепко снова зазвенели.
Рустам ничего не ответил. Ему надо собраться, чтобы не дать повод Привольнову для колких насмешек. Он давно не практиковался. И ненавидел оружие и старался избегать всего, что несло в себе потенциальную угрозу для жизни людей. Лишь в редких случаях, как во время встречи с Мухтадиром Икрами, он брал с собой пистолет, да и то больше для самоуспокоения чисто с психологической точки зрения, чем для реального предназначения.
Промерзшая рука с трудом сжимала холодный металл. Рустам немного подышал на ладонь, почувствовав, как вновь сильно заболело обожженное спиртом нёбо, а затем взял прицел. Он и сам не заметил, как быстро отстрелял положенные по договоренности пять пуль.
– Вот тебе и сморчок! – засаливал папироску Кирилл Мартемьяныч. – Все в яблочко.
– Две девятки, – пробубнил Привольнов. – Тоже неплохо.
– И три десятки. Все равно сахарок, – Шурепко вытащил из кармана пиджака маленький бинокль и посмотрел в него для пущей убедительности.
– Ну что там? – глухо спросил Керими.
– Три десятки и две девятки. Где ж ты так, голубок, стрелять научился? Вот не ожидал так не ожидал. А с виду на скрипача похож.
– Надеюсь, на сегодня достаточно пальбы, – на лице Керими появилась кривая улыбка.
– Ну, вы тут беседуйте, а я в свою каморку попру, – Шурепко понял, что компаньонов надо оставить с глазу на глаз.
Справа у входа в тир располагалась небольшая комнатка Кирилла Мартемьяныча, с кроватью и маленькой тумбой, на которую он по ночам ставил свой патефон и слушал любимые песни военных лет, покуривая самокрутку. Он частенько тут ночевал. Ему здесь хорошо, так как своих родных и близких он потерял, также как и свое плечо. Ветерану некуда возвращаться после рабочих будней, но он не горюет и не унывает, воспринимая все с библейской покорностью и благодарностью. Если спросить у Шурепко, насколько он счастлив, то ветеран без раздумья ответил бы, что на «полный амбар» – в соответствии со своим военным словарным запасом и идиомами. Возможно, характер таких людей, советских людей, и был тем звеном, который дополнял общую картину победы. Вряд ли солдаты Пехлеви жили бы в условиях советских ветеранов и испытывали бы при этом те чувства удовлетворенности, какие ощущал в своем холодном подвале Кирилл Мартемьяныч. И таких, как Шурепко, были миллионы.
Вновь послышалась мелодия из очередной песни Утесова. На этот раз чуть приглушенно. Шурепко унес патефон в свою комнатку и затворил за собой дверь.
– Ты должен мне сообщить что-то важное, – Рустам продолжал держать в руках табельное оружие Привольнова.
– Верни пистолет.
– Не командуй, Яков. Не твой я рядовой.
– Отдай оружие, Керими. Трибунала захотелось?
– Твоего или моего? Пистолетик на тебя записан.
– С огнем играешь, – желваки Привольнова напряглись.
– Здесь осталась одна пуля, – пропуская мимо ушей слова офицера, сказал Рустам. – Просчитался ты, Яша, а говорил пять.
– Нахрюкался ты, господин хороший. Не к добру это.
– Закрой пасть, – прошипел Рустам.
