– И вот еще что: сопроводительное письмо руководства нашей страны. Без подписи, конечно, но, думаю, тебе удастся донести до Пехлеви важность послания. Вполне возможно, письмо подготовят на французском и оно будет пестреть весьма уклончивыми, но вполне доступными для понимания фразами. Делается это, как ты понимаешь, во избежание нежелательных ситуаций. На случай, если письмо трагическим образом пропадет, а того хуже – попадет в руки противников, – офицер внимательно посмотрел в глаза собеседника, что было красноречивей любых слов, но Рустам уже отвык бояться взгляда Привольнова. – Верю, что этого не произойдет.
– Тогда уж лучше почтовым голубем, – вновь едко отшутился дипломат.
– Не делай ошибок, товарищ Керими, – умело сдерживая гнев, произнес Привольнов.
Последние слова майора МГБ можно было перефразировать так: «Ошибешься, пристрелю собственноручно». После сегодняшних издевательств Рустама Привольнов сделал бы это с особым удовольствием.
Однако этому не суждено будет сбыться. У Керими с Привольновым больше никогда не сойдутся пути-дорожки. Это была их последняя встреча.
Керими смотрел на белую пелену снега и представлял себе бескрайнее Каспийское море и «пятак», который он, по обыкновению, непременно закинет в море и загадает желание… Он уже знал, какое это будет желание. К счастью, оно исполнится, но для этого Рустаму нужно будет прожить целую жизнь…
Без четверти час воскресного дня министр иностранных дел Великобритании Энтони Иден вошел в дом премьер-министра страны сэра Уинстона Черчилля. Радушной улыбкой его встретила хозяйка дома, незабвенная миссис Клементина Черчилль.
– Вы уже успели промокнуть, Тони, – супруга премьера заметила бусинки дождевых капель, успевших украсить темно-синее пальто министра.
– Дождь предательски нагнал меня у вашего дома. Не хотелось переступать ваш порог с раскрытым зонтиком.
– Вы верите в приметы? – спросила Клементина.
– Приметы – это оправдание возможных неудач, если возникает их вероятность, – философски заметил Иден. – Тем не менее, традиции соблюдать необходимо.
– Не говорите о неудачах с Уинстоном, – предупредила Клементина. – Он их ненавидит.
– О, как это мне известно, – широко заулыбался Энтони Иден, слегка приглаживая ладонью шевелюру.
Хозяйка дома проводила гостя в кабинет мужа. Великий англичанин сидел в объемном мягком кресле, устремив взгляд на полотно картины собственного авторства. Великий человек велик во всем. Политика, литература, живопись – это краткий перечень областей, в которых сэр Уинстон оставил свой неизгладимый след. С возрастом у многих, даже самых незаурядных политиков возникает страсть к написанию мемуаров или картин. Иногда страх остаться на задворках истории побуждает их к увековечиванию собственных подвигов на страницах книг или на художественных холстах. Великие не исключение.
Во рту у премьера, как всегда, дымилась очередная сигара, в правой руке он держал кисть, периодически макая ее в мольберт с красками, делая робкие мазки после небольших раздумий. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, находился невысокий столик с бутылкой коньяка и пустой рюмкой. Для сэра Уинстона это было настоящей нирваной. Приятно осознавать свою значимость ближе к восьмому десятку своей жизни, несмотря на то, что лучшие годы в политике давно миновали.
В кабинете было очень тепло. Он прекрасно обогревался камином, в который незаменимая помощница премьера, его супруга, время от времени побрасывала дрова. Он любил, когда именно Клементина занималась некоторыми вопросами домашнего хозяйства – занести любимые сигары, парочку поленьев, загодя припасенных охраной премьер-министра… А в данную минуту даже редкое появление Клементины было необходимо для сэра Уинстона, так как сейчас на своем холсте он пытался изобразить именно ее. Не в зафиксированной позе, а ненавязчиво, мимолетно, как легкий разноцветный ветерок или бабочку, порхающую перед глазами.
Он сидел в теплой шубе и меховой шапке. Можно было бы отнести сей факт к очередной эксцентрике Черчилля, если бы не его возраст. Несмотря на высокую комнатную температуру, премьер-министр ощущал в своем теле легкую дрожь, которую пытался приглушить любимым коньяком и теплой одеждой. В эту минуту Черчилль напоминал бурого медведя с кистью и мольбертом, зарывшегося в собственной берлоге. Раньше премьер-министр Великобритании не часто жаловался на слабость в суставах, но сейчас он реагировал на малейшие погодные колебания, ощущая, как слегка подмерзают и болят конечности. Его глаза были не так остры, руки слегка дрожали, а слух сильно сдал. Порой ему приходилось по нескольку раз переспрашивать одно и то же слово, произнесенное собеседником с близкого расстояния. И только его гениальный мозг продолжал функционировать безотказно, как четко отлаженный механизм, хотя сам он самокритично признавался себе, что «его мозги давно уже не те».
