– Представьте себе, что имеет, дружище. Пора нам стать злопамятными и выносливыми, как этот самый шотор, чтобы в назначенный час оплевать и раздавить всех тех, кто когда-то посмел подумать, что все природные богатства Ирана принадлежат только Ирану и никому более. Они забыли, благодаря кому создавалась вся нефтяная промышленность их проклятой, затерянной в песках страны.
– Возможны варианты? – поинтересовался министр.
– Первое – это военное вторжение.
– Это чревато большими проблемами.
– Согласен. Есть второй вариант. Свержение Мосаддыка.
– Также весьма непростой шаг.
– Я говорил вам об обещаниях в критические минуты истории своей страны, – напомнил Черчилль. – Было время, когда мы смогли посадить на персидский трон казака Реза-хана, сына обычного конвоира. Нацепив на голову корону, он подумал, что обрел самостоятельность. Заигрывал с Гитлером, когда почуял его силу и нашу минутную слабость. Поменял название Персии на Иран, надеясь быть главным арием на Ближнем Востоке. Пришлось повозиться, чтобы дать понять, кто есть кто в роскошном дворце персидских шахов. Думаете, было легко рушить собственное творение, Тони? Тем не менее, мы это сделали. Мы слепили из солдафона шаха, мы его и свергли, когда он потерял чувство реальности и меры. Поэтому его сынок оказался более покладистым в общении с нами.
– Для этого нам пришлось договариваться с русскими, – напомнил Иден.
– Да хоть с самим дьяволом, – отрезал Черчилль. – При желании можно облапошить и черта. Примерно так мы и поступили. Как я говорил, мы подразнили медведя черным медом, а потом прогнали, когда он стал представлять угрозу. Теперь настал черед новой травли. Добыча поменьше в размерах, но намного изворотливей и хитрей. Чтобы ее изловить, придется расставлять капканы по всей территории ее обитания.
– Нам нужна помощь американцев.
– К сожалению, нам необходимо их убеждать, – Черчилль подправил свои круглые очки на переносице. – Я староват для переговоров. Вам придется взять эту трудную ношу на себя, дорогой друг.
Энтони Идену стало немного грустно, когда он услышал бодрящие напутственные слова премьер-министра. Он сам переживал не первую молодость, и его здоровье тоже не было безупречным. Ему хотелось быть сейчас министром иностранных дел в более мирное, неконфликтное время. Однако реалии были таковы, что покой к сэру Идену придет вместе с добровольной отставкой по состоянию здоровья. Пока же перед дипломатической и разведслужбой Великобритании стояла огромная, трудновыполнимая задача по свержению неудобного для них премьер-министра Ирана. Для начала необходимо убедить заокеанских союзников, а это на данном этапе было так же сложно, как заставить Мосаддыка полюбить англичан.
– Как вы думаете, не слишком ли абстрактной кажется эта картина? – спросил Черчилль.
– Картина политического будущего Ирана?
– Сейчас я говорю о Клементине, – премьер-министр показал кисточкой на изображение своей супруги.
Министр иностранных дел искоса посмотрел на работу Черчилля. Его мысли были поглощены поиском выхода из сложного ближневосточного тупика, а его заставляют оценивать художественные таланты премьер-министра.
– Если вы так же прекрасно нарисовали в своем сознании будущее английского владычества на Ближнем Востоке, как нарисовали Клементину на холсте, то, возможно, нам удастся претворить в жизнь все наши планы.
– Я в этом уверен, – беспристрастно заявил Черчилль. – Пусть правит бал удача.
– Всего доброго, господин премьер-министр.
Иден направился к выходу, когда его снова остановил голос Черчилля.
– Надо подбросить дров в камин.
– Сейчас сделаю, сэр, – министр иностранных дел любезно вызвался помочь.
– Ни в коем случае, – запротестовал Черчилль. – Это исключительная прерогатива моей супруги. Только напомните ей, когда будете уходить, а то я стал забывать ее лицо и голос. Спасибо, Тони.
Иден сдержанно улыбнулся и вышел из комнаты. Лауреат Нобелевской премии по литературе, прекрасный художник, великий политик, потомок герцогов Мальборо и рыцарь Ее Величества, Черчилль восседал в столь прозаичном виде – в своем кресле, в бесформенной меховой шапке и шубе с художественной кистью в руке, напоминая больше бездомного художника, подрабатывающего на городских мостовых, чем человека, гениальность которого трудно переоценить и чьи взгляды, слова и действия имели самое непосредственное влияние не только на политику Великобритании, но и на ход развития всего человечества. Черчилль знал это без пошлых комплиментов, так как ложная скромность не являлась чертой его характера. Без лишних напоминаний и глупых восхвалений он отчетливо видел свое место в первых рядах сонма величайших людей истории, возможно, вместе с папашей Джо и Франклином Делано Рузвельтом, примерно в той же последовательности, в какой они сидели на Тегеранской конференции в 1943-м.
Через несколько минут появилась Клементина. Он бросила несколько дров в камин, поддерживая тепло и уют в кабинете и сердце супруга, вдохновляя его на новые подвиги в политике и искусстве, несмотря на преклонный возраст политика.
