– Вас удивляют перипетии человеческой судьбы на фоне глобальных потрясений. Так?
– Примерно.
– Каким образом внук офицера армии Деникина помогает в обеспечении информацией коммунистического дипломата?
– Я пока не партийный, Серж, но если бы вы изучили мою биографию, вашему удивлению не было бы предела.
– А кто говорит, что я не изучал вашу биографию, Рустам Шафиевич? Я прекрасно осведомлен, из какой вы семьи и кем был ваш покойный отец. Догадываюсь, что вас заставило пойти на службу к большевикам. Только не подумайте, что я вас осуждаю или что-то в этом роде. Жизнь очень жестока. Она порой ставит тебя перед тяжелейшим выбором, когда у тебя самого выбора как такого нет.
– Se la vie, – в скудном ассортименте французского словарного запаса Рустама это выражение было его любимым.
– Совершенно верно, – широко улыбнулся Драгуноф, протягивая на прощанье руку. – Безумно был рад встрече.
Рустам вышел из машины и направился ловить такси. Он заучил адрес на французском, а еще записал его на листок бумаги, на случай если его акцент не позволит ему правильно произнести адрес парижского дома сестры.
О том, что некий советский дипломат по фамилии Керими хотел бы встретиться с иранской принцессой и переговорить с ней «по одному очень важному делу», ей сообщили посредством своих приближенных французские власти. Те самые – оказывающие советским дипломатам необходимое содействие в получении ценной информации о передвижениях определенной группы лиц вокруг принцессы.
Ашраф Пехлеви была удивлена, вновь услышав фамилию советского дипломата, но, несмотря на охватившую ее волну теплых воспоминаний, связанных с этим именем, согласие на встречу дала не сразу. Пришлось подождать более двух недель. Такова была прихоть этой жесткой, может даже жестокой, но в то же время романтичной натуры, приковавшей к своей противоречивой персоне внимание многих разведок мира. Она любила наводить на себя флер таинственности. Внутренняя сила ее натуры, властность и неуемное стремление к достижению своей цели всеми возможными способами делали ее одной из ключевых фигур в ближневосточном пасьянсе. Ее боялись, уважали, остерегались – как враги, так и друзья династии Пехлеви. Было за что. В пытках, которые нередко и собственноручно проводила сама принцесса, был замучен не один крепкий мужчина… Может, истязания в тюремных камерах напоминали ей утехи, которым она частенько предавалась, разбавляя сытую, однообразную до скукоты жизнь. Сам венценосный брат принцессы ощущал, насколько он слаб и глуп по сравнению со своей сестрой-близняшкой, а посему не питал к ней теплых братских чувств, что было, впрочем, взаимно. Она считала его «безвольной мышью», не раз утверждая, что природа явно подшутила над Пехлеви в распределении полов в день их общего рождения. Учитывая все сложившиеся факторы, было предельно ясно, что в самом Иране приверженцев Ашраф было намного меньше, чем ее недругов.
Керими знал это не понаслышке. Он наблюдал это в самом Иране, читал и прослеживал в статьях местных газет, ощущал по скоплению разношерстных чиновников вокруг того или иного главенствующего политика, логически понимая, что чем сильнее политик, тем больше его свита. В период активных политических потрясений Ашраф старалась быть в стороне от эпицентра событий. Париж, солнце и песок французской Ривьеры куда приятней, чем запах иранской нефти, отдающей кровью и порохом. Хотя никто не запрещал ей пользоваться благами своей Родины, что она и делала, совмещая приятное с полезным.
За несколько дней до отъезда в Ниццу Ашраф решила все же встретиться со старым другом, бывшим атташе по культуре, а ныне помощником посла СССР в Тегеране Рустамом Керими.
Несмотря на поздний вечер, окна были плотно зашторены. Объяснялось это не столько конспиративностью, сколько желанием самой хозяйки находиться на протяжении суток в полумрачном пространстве. Комната освещалась тремя свечами в канделябре. Ашраф сидела за обеденным столом. Перед ней стоял бокал красного вина, который она периодически смаковала мелкими глотками, вглядываясь в полутемный коридор, словно хищница, ожидающая очередную жертву для своего ужина при свечах.
– Не подумай, что я зажгла свечи в честь тебя, – в узком пространстве коридора она заметила силуэт мужчины, появившегося в назначенное принцессой время. – Не выношу яркого света.
– Как и прежде, ты предпочитаешь ночь, – гость сделал несколько шагов, представ во весь рост перед холодным взглядом Ашраф.
– Все верно, Рустам. Темнота ночи помогает скрывать изъяны и слабости, особенно когда ты смотришь в зеркала, – она нахмурилась, будто вспомнив что-то далекое и неприятное. – Ненавижу зеркала. В них отражаются мои страхи и детские комплексы.
