Лицо ее мрачнее тучи, взгляд – как всегда надменный, самоуверенная походка, словно она скользит по черепам замученных врагов, а не по зеркально блестящему полу дворца Саадабад. Принцессе не доставляло радости встречаться со своим венценосным братцем, которого вдобавок нужно было убеждать сделать один из самых ответственных шагов в своей жизни. Сложно объяснить безвольному существу важность решительных действий, которые способны сохранить жизнь и власть не только ему, но и всем, кто его окружает. Властитель, не способный самолично принимать смелые решения и перекладывающий их на плечи своих подчиненных, рано или поздно вынужден разделить участь всех слабовольных монархов и их свиты. Ашраф как никто лучше ощущала угрозу, нависшую над их династией, но, к сожалению, статус принцессы не позволял ей сделать то, что должен был сделать шах Мохаммед Реза. Пехлеви могли лишиться не только внутренней поддержки, но и внешней, а это было намного опасней, чем попытка одиночных, неудавшихся покушений на шаха и его близких. Возникала угроза потери запасных аэродромов, готовых принять самолеты членов монаршей семьи, если свои посадочные полосы затеряются в дыму междоусобных пожаров и войн.
Двери монаршего кабинета были открыты. Шах стоял спиной к входу, упершись ладонями о край стола. На него с портрета взирал его отец, словно ждал, как поведет себя сын в столь ответственный для семьи и страны момент – когда нависла угроза политического устранения шахской семьи и возможность упразднения института монархии в Иране. История персидской империи, 2500-ю годовщину которой со всей помпезностью Мохаммед Реза справлял в октябре 1971 года, могла завершиться без малого двадцатью годами раньше. Он сейчас думал не о спасении трона и страны. Шаха интересовала его собственная судьба. Мохаммед Реза готов был потерять корону, но терять голову в буквальном смысле слова он не хотел. Инстинкт самосохранения перевешивал в нем стойкий характер восточного правителя, и это было его трагедией.
До ушей Пехлеви стал доноситься равномерный, неторопливый цокот женских каблуков, отдающих эхом в стенах Саадабад в унисон громким шагам начальника шахской охраны. Сердце шаха усиленно забилось. Он не хотел показывать своего волнения ни Ашраф, ни Мухтадиру Икрами. Тяжело прослыть трусом. В этом трудно признаться даже самому себе. Роскошный военный мундир, усыпанный орденами, не поможет справиться с этим не подающимся шахской воле чувством. Через несколько секунд звук шагов наконец прекратился у порога его кабинета.
– Оставьте нас, Мухтадир, – скомандовала принцесса.
Приказы Икрами мог отдавать лишь его господин, поэтому он даже не шелохнулся.
– Оставьте нас, – повысив голос, повторила Ашраф.
Шах, не поворачиваясь, сделал едва заметный жест кистью руки, означающий, чтобы полковник удалился, и тот тут же вышел, закрыв за собою дверь.
– Зачем ты приехала, Ашраф? – хриплым от тревоги голосом спросил шах.
– Я приехала в свою страну.
– Снова хочешь подсыпать порошка в ванную моей жены? Или же на этот раз ты готова отравить родного брата?
– Научись смотреть правде в глаза, Мохаммед Реза, – подчеркнуто гордо произнесла Ашраф. – Шаху не подобает жить воспоминаниями клеветников.
– Ты будешь меня учить, как я должен себя вести в собственном дворце? – продолжая стоять спиной к собеседнице, заметил шах.
– Ты прав, братец, не меняй позы. В том месте твоего тела, которое повернуто в мою сторону, больше мозгов, чем в твоей голове, – съязвила принцесса. – Жаль, что на задницу нельзя нацепить персидскую корону. Она заслуживает большего уважения.
– Что ты себе позволяешь? – шах резко обернулся, лицо его было перекошено от злобы и ненависти.
Ашраф было не так легко испугать, она спокойно прошла к дивану, скинула туфли на высоких каблуках и села на край дивана, облокотившись о его подлокотники. Недаром ее прозвали Черной пантерой. Сейчас она напоминала грозную хищницу в засаде.
– Ты чем-то напуган, Мохаммед?
– Как ты смеешь разговаривать со мной подобным тоном?
– А кто ты такой, чтобы я не могла разговаривать с тобой подобным тоном, милый мой брат?
– Я шахиншах Ирана!
– Шахиншах Ирана!? – захохотала принцесса. – Ты не можешь называть себя шахиншахом, милый Мохаммед. Истинным шахом был наш отец. Ты же – его бледная тень. Если бы ты был шахом, меня не вызывали бы из Франции, чтобы я могла объяснить тебе политическую картину, которая разворачивается перед самым твоим носом. О великий правитель, ты ослеп и оглох, так как не видишь и не слышишь того, что происходит в твоей стране. Ситуация в Иране ухудшается с каждой минутой, и рано или поздно волна недовольств сметет тебя с трона.
– Ты же ненавидишь меня, Ашраф, какая тебе разница, какая судьба меня ждет?
Принцесса недовольно качнула головой, мысленно произнеся: «Каков глупец».
