Она с видом заговорщицы тычется в меня носом и идет туда, куда показывает моя вытянутая рука, а я посылаю на землю маленького инспайра, чтобы трава стала суперпышной. Лэм испускает тихое довольное ржание.
– Ты ее балуешь, – замечает Брендон.
– Преимущества иммрала, – отвечаю я.
Мы расстилаем на земле попоны и устраиваемся на них компаниями. Я ложусь на спину и смотрю в небо. Я бы предпочла сегодня не болтать много. В моей седельной сумке лежит пояс, подаренный Нимуэ. Верчу его в пальцах, ощущая каждую из пяти прядей, позволяя своему Иммралу тихонько проникать в ткань. Это уже стало привычкой. В поясе есть что-то успокаивающее. Творения Мидраута и Артура были изначально подавляющими. А инспайры внутри этого пояса, сотканного силой фей, чисты, словно каждый кусочек ждет, чтобы на нем что-то написали. Я посылаю в пояс искру Иммрала, и она быстро бежит вдоль одной из прядей, освещая ее теплым голубым светом. Странно. Я предполагала отправить Иммрал во весь пояс, но его приняла только одна прядь из пяти. Мысленно записываю для себя этот кусочек информации, чтобы позже обсудить его с командой Экскалибура.
Я слушаю, как Неризан и Вьен шутливо спорят о лучшем способе управиться с кошмарами-трикстерами.
Потом слышу, как Брендон говорит:
– Я же написал целый лист на эту тему, Вьен, почему ты не принимаешь это во внимание?
И он предъявляет какой-то свернутый в трубку лист, явно стараясь произвести впечатление на Сайчи.
Рядом со мной падает на попону Олли. Инспайры, что мечутся между нами, когда мы соприкасаемся, теперь постоянно рядом. Даже когда Олли просто близко, я ощущаю, как вибрируют мои руки. Мы смотрим на безоблачное небо. Облака здесь не летят по нему, как в Итхре. Они взрываются и исчезают, или превращаются в смерчи и поглощают друг друга, или становятся драконами, или самолетами, или яркими птицами.
«Это выглядит так мирно», – думаю я, и как раз в это мгновение тихий внутренний голос дает о себе знать:
А потом надо мной нависает морда Лэм, и она щиплет меня за нос.
– Эй, Лэм, не надо! – кричу я, переворачиваясь.
Она хватает меня гулами за волосы.
– Ферн! – окликает меня Олли.
Лэм начинает жевать мои волосы.
– Эй, Лэм, прекрати!
Я со смехом отгоняю ее, но она удваивает усилия. Другие рыцари начинают подбадривать ее.
– Ферн! – повторяет Олли, теперь уже настойчивее.
Лэм отстает от меня, уловив смену настроения, и я поворачиваюсь к брату. Он смотрит на горизонт.
– Что-то не так… – произносит Олли.
И тут я тоже чувствую это. Некое глубокое вибрирующее чувство в груди. Другие рыцари все еще смеются, угощая Лэм салатом. Только Сайчи и Самсон заметили: что-то не в порядке, и поэтому они смотрят на Олли и на меня.
Самсон подходит к нам.
– Что это? – спрашивает он.
– Не знаю, – отвечаю я.
– Это календ?
– Нет, – качает головой Олли. – Я не чувствую тошноты. Это просто… должно произойти нечто ужасное…
– На нас нападут? – шепчет Самсон.
– Ох, боже… – выдыхаю я.
У меня что-то проваливается в груди, словно я лечу вниз на американских горках. Олли тянется ко мне, я сжимаю его руку, чтобы обрести устойчивость. Но арка инспайров, которая обычно приветствует наше соприкосновение, ведет себя необычно. Инспайры взлетают вверх, прочь от нас, мчатся над парком – изогнутая линия чистого голубого света над деревьями… Юг, они тянутся на юг, к Кенсингтону и ряду музеев, что стоят вдоль края парка.
Разговоры стихают. И молчание растекается по всему Лондону.
– Поехали, – говорит Самсон.
И через несколько секунд мы уже сидим в седлах и мчимся через парк, вокруг озера, на юг, на юг, следуя дуге инспайров и нарастающему чувству ужаса. Когда мы минуем деревья, окружающие парк, и вылетаем к зданиям, что должны стоять вдоль этой улицы, мы видим, что́ именно произошло.
– Что за… – выдыхает Линнея.
– Рейчел, – говорит в свой шлем Самсон, – готовь другой полк. Нам понадобится подкрепление.
Впереди нас не кошмар. Сказать «опасность» – значит не сказать ничего. Фактически там вообще ничего нет.
Здесь должен стоять Королевский Альберт-холл, огромное круглое здание. Но там, где ему следует быть, в ткани Аннуна прореха. Это не календ и не портал. Это пустота горя. Боль одиночества. Голубые инспайры кружат, как пыль, подхваченная торнадо. Но что еще более странно, так это тишина, становящаяся все глубже по мере того, как мы приближаемся. Как будто мы движемся в некий вакуум, где все звуки, всякое существование подавлены.
Самсон скачет впереди полка, его силуэт вырисовывается на фоне голубого опустошения. Олли пытается сказать что-то Сайчи. Но не слышно ни звука. Он хмурится и повторяет попытку. Майлос обращается к Линнее, но та растерянно трясет головой. А потом я открываю рот и кричу.
– Ты помнишь, когда здесь играл Моцарт и мы смогли его послушать? – говорит Наташе Амина.
– Я сама стала похожей на оперу, – отвечает Наташа.
