Оно прозрачное, но тяжелое. Я исследую его, с помощью своей силы поворачивая так и эдак, пока наконец не понимаю, в чем дело. Это особый вид стойкости. Преданность, но не слепая. Моральный компас без сомнений. Лучшее в этом человеке.
Я мягко извлекаю тончайшую нить и укладываю ее в коробку, рядом с сожалениями лорда Элленби.
– Готово, – сообщаю я Самсону, и моя рука ненадолго задерживается на его груди.
Он открывает глаза, и на мгновение мы встречаемся взглядами, прежде чем я отвожу руку и жестом предлагаю подойти следующему тану.
У Брендона мы взяли его любовь ко всем живым существам, пусть даже самым незначительным. Взяли храбрость Наташи и Найамх – одну тихую, другую дерзкую. От Сайчи и Иазы получили другие образцы любви, а от Рейчел – желание быть справедливой к тем, кого она любит. У каждого нашлось что-то небольшое, но прекрасное, чем можно поделиться. И коробка, недавно бывшая чистой, становится многоцветной. Она намного прекраснее той, что я изготовила в Итхре. Янтарь и мрамор покрыли ее поверхность, она стала олицетворением сотен желаний и фантазий.
Но за внешней красотой таится тошнотворный факт, от которого никуда не деться: все наши старания будут напрасны, если мы не сумеем найти меч.
Иаза и Джин выбиваются из сил, стараясь разгадать следующую подсказку. А я кончаю тем, что совершаю самую большую глупость из всех, что когда-либо совершала.
Вера в рыцарей и танов? Преклонение колен перед Круглым столом в Тинтагеле и клятва верности. Вера в Аннун? С помощью моего Иммрала я сажаю деревья по всей стране. Вера в себя? Выйти наружу из замка…
– Ничего, – ворчу я, когда мы возвращаемся в Итхр после нескольких недель таких занятий.
Я все еще в синяках после последней попытки. Мы рухнули на группу аптекарей – они старались не слишком громко хихикать, хотя и считали, что шум, с которым я приземлилась в аптекарском огороде, был чрезвычайно смешным.
– Мама, вообще-то, могла бы дать нам дополнительную подсказку, тебе так не кажется? – говорит Олли. – Все это уже становится немножко глупым.
– Это ты мне говоришь? – откликаюсь я.
Дома я тащусь вниз в пижаме и продолжаю разговор с Олли, который уже набрал в чайник воды для чая. Не спрашивая, он находит для меня пакетик «Эрл Грей». Я принюхиваюсь к горбушке хлеба и, решив, что он еще не испортился, кладу два ломтика в тостер.
– Как ты думаешь, она знала, что у меня будет Иммрал? – через какое-то время спрашивает Олли.
Я смотрю на брата. Он говорит с искусственным безразличием, как всегда, когда речь заходит о маме.
– Она была сосредоточена на том, чтобы одолеть Мидраута, – осторожно говорю я.
Если честно, у меня такое чувство, что мама любила меня больше, чем Олли. А после долгих лет предположений, что папа любит Олли больше меня, я знаю, как это может быть тяжело. Но я также и не хочу лгать брату, и не думаю, что сейчас говорю ему неправду. Мама
– Она даже не упомянула обо мне в том письме для тебя, – вздыхает Олли.
– Разве это имеет значение? – возражаю я с деланным весельем. – Ее теперь нет с нами. Но у тебя есть папа и я. Только не говори, что ты становишься сентиментальным, что Киеран превращает тебя в мягкосердечного простофилю.
Я подталкиваю брата локтем, но он не улыбается.
– А у тебя никогда не возникало чувства, что мама была не таким уж хорошим человеком? – спрашивает он наконец.
– Что? Нет!
– Взгляни на факты, Ферн. У нее была огромная тайна от папы. Она экспериментировала со своей лучшей подругой – нет, мне все равно, что она пыталась помочь Эллен, – она не на шутку рисковала, потому что считала себя лучше других, и это дало обратный результат. Потом она свалила на нас эту невозможную задачу – чего ради? Чтобы заставить собственную дочь доказать, что она достойна Экскалибура? Но почему бы ей просто не верить в это?
– Она была осторожна. Она постоянно опасалась Мидраута, – возражаю я. Но понимаю, что в словах Олли есть смысл.
– А может быть, она беспокоилась, что ты окажешься больше похожей на нее, чем на папу? – многозначительно произносит Олли.
– Ну, я была бы горда, окажись я похожей на маму, – снова возражаю я. – Она была чертовски умной. Она выяснила, как добраться до Экскалибура, хотя никто другой этого не сумел. Она изучала Мидраута и сражалась с ним даже после того, как ушла из танов.
– То есть она была умной и одержимой, – усмехается Олли. – Но эти два качества не так уж великолепны, как ты их представляешь.
– Мама любила нас, Олли. Она любила нас и папу.
– Любила ли? – возражает Олли, снова возвращаясь к привычному тону «мне плевать». – Разве тебе не кажется, что, если бы она любила нас по-настоящему, она бы рассказала папе о том, что происходит? Или оставила бы нам подсказки получше? Сдается мне, все это просто ее попытки выглядеть лучше всех.
– Хватит болтать ерунду! – возмущаюсь я. – Мама умерла. Оставь ее в покое!
