На четвертый день отсутствия ящера Нирса я готова была уже впасть в панику. Руки дрожали. Голос дрожал. На пятый день готова была уже усомниться в собственной вере в хороший исход всего этого. Собственно, почему я должна верить? Со мной всю жизнь происходили события, которые не кончались ничем хорошим, как бы я не верила в счастливое разрешение проблемы. Счастливым оно зачастую оказывалось для кого-то другого. А иногда – несчастным для всех, кто вокруг меня.
И все ценное, что появилось в моей жизни, пришло ко мне из беды. Наши дети, любовь, моя семья, в которую теперь входила еще и эта милейшая женщина так идеально подходящая под слово «мама», и суровый, но справедливый пожилой «папа», так похожий на Нирса. Именно поэтому я все еще продолжала верить. Нирс жив. Пусть он будет жив.
– Летят! – крикнул кто-то, указывая вверх над перевалом. Темная точка приближалась и светлела. У нее уже можно было различить крылья, мерно взрезающие вечернее небо.
– Летят! Летят! – повторили другие голоса.
– Летят, мама Давира! – крикнула я, поспешно вытирая испачканные мукой руки.
Я бросилась на улицу, на ходу натягивая плащ. Ботинки шлепали по моим икрам незастегнутыми ремешками, норовя слететь с ног. Но я готова была бежать и босиком по снегу, лишь бы быстрее. Летят! Боги, хоть бы его нашли. Хоть бы он был жив!
Люди собирались у домика, выкрашенного белой краской. Там над головами людей вздымались огромные крылья летающего ящера.
– Пропустите! – попросила я, пытаясь протолкнуться в центр. Люди расступались и давали мне дорогу. Я видела спину Арека, отступившего немного назад, чтоб пропустить Айгира, поднимавшегося на ступеньки беленького домика.
Охотник держал кого-то на руках. Крупное тело, бессильно болтающаяся при каждом движении Айгира рука, слипшиеся волосы, лицо в ссадинах, израненное тело в драной одежде, настолько перепачканное кровью и грязью, что было сложно узнать того, кого заносили в дом знахарки тети Улы. Мое горло перехватило.
Это он. Охотники нашли его!
Я вбежала в дом следом. Тетушка Ула расстелила поверх одной из кроватей белую простыню, на которую Айгир аккуратно положил Нирса. Знахарка четко и уверенно раздавала указания. Накипятить воды, принести ткань и травы для лекарств. Айгир вытолкал столпившихся в комнате и волнующихся охотников за двери. Мы остались вчетвером. Я, тетушка Ула, мама Нирса и молодая женщина – та самая Найрани.
Пока мама Давира грела воду, мы со знахаркой ножницами срезали лохмотья, в которые превратилась одежда Нирса. Картина открывалась ужасающая. Нирса мучили. Били, резали. Все тело Нирса покрывала испарина от лихорадки. В ранах шло заражение. Радовало только то, что у Нирса все еще были силы бороться с заразой в его крови. А значит, надежда, что он выкарабкается, есть. Меня трясло, когда я находила все новые раны и порезы под драными грязными тряпками. Ула попыталась было отправить меня на улицу, но я уперлась и готова была вцепиться намертво в спинку кровати, лишь бы остаться.
Найрани сидела рядом, прикрыв глаза и повернув руки ладонями к Нирсу. Огромная сила текла под ее пальцами. Она поддерживала жизнь, едва теплющуюся в Нирсе, давала время обработать раны, вылечить, выходить.
Мы занимались Нирсом почти до вечера. Его раны промывали и чистили, вскрывали нагноения. Самые глубокие зашили. На поверхностные наложили мазь. В этот момент я даже радовалась, что он без сознания и не чувствует боли. Простыни под Нирсом меняли еще два раза, пока все кровотечение остановилось. Все это время Найрани укутывала его своей магией. Без нее он, возможно, не перенес бы эту процедуру. Наконец, Нирса, замотанного в повязки и бинты, укрыли одеялом. Тетушка Ула и мама Давира отправились мыть и чистить инструменты. Рваная одежда отправилась в общий деревенский костер.
Найрани лечила Нирса еще почти полночи, питая его силой. Она сращивала сломанные кости, заживляла разорванные ткани. Одна эта девушка была сильнее пятерки любых магов Равнины вместе взятых. Но в ней не было ни капли гордыни или зазнайства. Она дарила свет, тепло и свою силу легко. Спасала, не требуя ничего взамен, и не ставила условий. Не так давно на равнине я безумно ревновала к ней Нирса. Я не раз думала о том, как сложно мне будет общаться с ней, ведь она когда-то так нравилась ему. А сейчас я была счастлива, что она пришла сюда и теперь помогала ему выжить.
Я сидела рядом, с болью отмечая, как осунулся и похудел Нирс за время, проведенное в плену. В полумраке ночной комнаты, освещенной лишь парой свечей, его лицо казалось словно высеченным из камня. Темные глубокие тени лежали под его глазами, резко очерчивая глазницы, линию носа, скулы, резной контур губ. Тусклый свет делал особо заметными на бледной коже шов на рассеченной и припухшей брови, огромную ссадину на лбу и запекшуюся кровь на губах. Время от времени я приподнимала его голову и выпаивала ему с ложки лекарство, которое приготовила тетушка Ула. Я так ждала, что он проснется, откроет глаза. Но он лишь, хмурился, страдальчески морщил брови и стонал от боли.