Ма взяла цветы и долго смотрела на открытку, очень долго, гораздо дольше, чем нужно, чтобы прочитать одну сопливую строчку; он почувствовал, как в груди начинает клокотать паника. Она улыбалась, но это была какая-то не такая улыбка.
Услышав внезапный, резкий всхлип Ма, Ади шагнул назад, и, прежде чем он успел что-то сказать, она повернулась, ушла обратно в спальню и закрыла дверь. Наверное, нужно было пойти за ней и как-то ее успокоить, но ноги дрожали так сильно, что пришлось сесть. Он понял, что его трясет от страха, но все это было до невозможности нелепо. Что он на этот раз сделал не так? Чего так испугался? Почему ноги так отчаянно тряслись, будто хотели бежать?
Отец ушел на работу. Пришла тетя Рина и полдня готовила и убиралась, прежде чем Ма вышла из комнаты, и то только затем, чтобы заварить себе чай. Ади сделал вид, что занят уроками, и лишь кивнул, когда она спросила, поел ли он. Почему было так трудно посмотреть на нее, выяснить, что не так? Почему он не мог перестать бояться и хоть раз поговорить с ней как взрослый? Прежде чем он смог заставить себя поднять глаза, она вновь ушла в комнату и закрыла дверь.
Забавно, но дом без Аммы стал таким странным. Как-то, вернувшись домой, Ади увидел, что ее нет, и пришлось ждать до вечера, чтобы выяснить, что произошло. По словам отца, ее отвезли в больницу для сдачи каких-то анализов, но врачи сказали, что она нужна им «для наблюдений», словно речь шла о необычной зверушке. Ади понял, что есть еще что-то, что от него скрывают, но спрашивать больше ничего не стал, поскольку понял и то, что не получит ответов.
Прожив без Аммы неделю, он только теперь начал ощущать, насколько важное место она занимала в их жизни. Ее непрерывная болтовня с Пистолетом Питом, ее непонятная жажда всегда знать, сколько времени, ее вопли «Бабу, Бабу», не смолкавшие, пока она не увидит внука – все это составляло фоновый шум дома. Как гул вентиляторов и холодильников, который никогда не замечают, пока они не замолкают, присутствие Аммы в ее отсутствие становилось еще острее, и Ади задавался вопросом, с какой ужасной болезнью она может бороться совсем одна, в больнице.
Включив телевизор, он решил, что начнет читать еще одну из книг Ма, которую взял с полки и запрятал под матрас. Это был толстый том, обернутый в простую коричневую бумагу, как будто кто-то хотел спрятать его от любопытных глаз, и как раз поэтому Ади и заинтересовался. Внутри оказалась биография Б. Р. Амбедкара, человека, написавшего Конституцию Индии. Листая страницы наугад, Ади вдруг увидел фамилию, заставившую его остановиться, – Валмики. Такая же фамилия была у Микки. Амбедкар писал:
Валмики, древний мудрец, написавший великую Рамаяну, был неприкасаемым? Значило ли это, что Микки – тоже неприкасаемый? Не поэтому ли он радовался, когда его называли Микки, а не полным именем, и вздрагивал каждый раз, когда на уроке оно произносилось целиком? Не поэтому ли учительница санскрита не проверяла у него домашнее задание и даже не смотрела на его парту? Ади подумал, что надо бы спросить самого Микки, но не мог представить, как вообще подойти к этой теме. Да и какой смысл? Все эти глупости насчет неприкасаемых были давным-давно, еще до Независимости. Сейчас это не имело значения; близился двадцать первый век. Все это давно пора было сдать в архив. Ади закрыл книгу, отложил ее в сторону и стал ждать, когда начнется «Большой ремонт».
– Где твоя мать? – с порога спросил отец, даже прежде, чем разуться.
– Там. – Ади кивнул в направлении спальни.
– Она выходила на улицу? Что-то ела?
– Только пила чай.
Лицо отца не выражало ни гнева, ни беспокойства, оставалось все таким же каменным, но состояние Ма, по всей видимости, его волновало, потому что он пошел на кухню и заварил чай. Потом взял щербатую кружку с цветами и пачку «Мари», любимого печенья Ма, и отнес в спальню.
Там он пробыл довольно долго, Ади пытался вслушаться, о чем они говорили, но, хотя телевизор был выключен, не разобрал ни слова. Неужели отец начал терять свою сверхспособность? Может быть, с возрастом такое случалось? Или он наконец научился искусству шепота?
Когда родители вместе вышли из спальни, Ади сделал вид, что вновь занят уроками. Ма пошла на кухню, вернулась с букетом розовых роз, стоявшим в стакане с водой, и поставила его на полку за телевизором.
– Есть хочешь? – спросила она, взъерошив его волосы в знак благодарности, и он покачал головой. – Я сделаю тебе бутерброд, – все равно сказала она, и он пожал плечами, не отрывая глаз от учебника истории, боясь сказать или сделать что-нибудь, отчего Ма снова заплачет.
– Слушай-ка, – сказал отец, и Ади поднял глаза, – у нас к тебе есть дело.
– Дело? Ко мне?
