Небо раскалено добела, затянуто пылью, и Ади не сразу понимает, что к чему. Он видит целую реку людей, уходящую вдаль, – кажется, так много людей он не видел вообще никогда. Плоская, бесплодная земля похожа на израненное поле битвы: ее поля и фермы вытоптаны усталой, оборванной армией, ковыляющей вперед, как орда зомби. Здесь много повозок, запряженных быками, доверху нагруженных багажом, на некоторых сидят старики, но мужчины, женщины и дети идут пешком, на многих нет даже обуви. Они тащат на головах и спинах тяжелые корзины. Несмотря на такую многолюдность, в караване пугающе тихо, неподвижный воздух лишь время от времени разрывают крики и причитания.
Взгляд Ади останавливается на кое-как собранной палатке на обочине грунтовой дороги. Он понимает, что это матерчатый навес конной повозки, очень похожей на рикшу без колес, только больше. Полог, местами потертый и надорванный, дает хоть какую-то возможность уединиться, хотя, в общем-то, никто из проходящих мимо и не интересуется тем, что там происходит. Перед палаткой расхаживает взад-вперед мужчина, настороженный и нервный, словно ребенок, охраняющий ценное сокровище, и Ади понимает, что это Нана. Теперь он выглядит совершенно по-другому: чисто выбрит, одет не в облегающую рубашку и брюки, а в выцветшую, запачканную белую курту; его пышные волосы коротко подстрижены, как у армейца. Без усов его кривой нос выделяется еще резче, возвышаясь, как одинокий памятник на разрушенной земле.
За навесом Ади видит сгорбленную старуху, разговаривающую с кем-то на хинди. Сквозь разрывы ткани он с трудом различает чьи-то босые ноги.
– Бусс-бусс, тихо-тихо, вот так, вот так, – говорит старуха, – не надо напрягаться, все само получится.
Человек внутри подается телом вперед, воя от боли, и Ади мельком замечает зеленую курту с розовыми цветами, окровавленную и выцветшую, но безошибочно узнаваемую. Это Нани.
– Бусс-бусс, почти готово, – говорит старуха, массируя огромный блестящий живот.
Нани вновь подается вперед, старуха наклоняется, чтобы что-то рассмотреть. Панические, запыхавшиеся крики новорожденного разрывают пелену тишины, висящей вокруг, и на миг лица проходящих мимо озаряются слабыми, теплыми улыбками.
– Готово? С ней все в порядке? – кричит Нана, но не заходит за навес.
Старуха шепчет Нани ласковые слова, указывая на что-то скользкое и пульсирующее, что, кажется, выходит из тела Нани. Нани лезет под курту, чтобы вытащить из ножен кирпаан. Наклонившись вперед, она перерезает шнур изогнутым ножом, вытирает лезвие о курту и вновь падает под покров навеса. Наклонившись, чтобы заглянуть в щель, Ади замечает новорожденного. Он выглядит так же, как любой другой младенец – сморщенное старческое личико, зажмуренные глаза. Он лежит на тряпке на полу и плачет во весь голос.
– Готово? – снова кричит Нана.
– Подожди, подожди, – отвечает старуха.
Она отходит от Нани и жестом указывает на другую женщину, ожидающую позади, – женщину с темными блестящими руками, в сари с яркими узорами, конец которого закинут ей на голову, чтобы скрыть лицо, – и та выходит вперед с метлой и ведром, чтобы убрать кровавое месиво. Старуха вытирает ребенка, заворачивает его в ту же тряпку, на которой он лежит, и кладет рядом с Нани. Ребенок продолжает плакать, но Нани не тянется к нему.
Старуха кладет на землю две монеты и отходит, а закутанная поднимает их, кланяется, сложив руки, и уходит. Не в силах больше сдерживаться, Нана заглядывает внутрь.
– Проходи. Поздравляю, – старуха нерешительно улыбается, – у вас девочка.
– Дочка! – кричит Нана, его лицо сияет от радости, и старуха с облегчением выдыхает. Нана берет девочку на руки, и она наконец перестает плакать.
– Мать с ребенком надо вымыть, – продолжает старуха, – но воды нет, поэтому я пока обтерла их тканью. Матери нужно молоко с топленым маслом и шафраном, и ребенку тоже, следующие три дня, пока не пойдет молоко у матери. Ей нужно сорок дней пробыть дома, но раз такое дело… – Она смотрит на толпу, идущую мимо, и вздыхает. – Вы можете попросить пандита прийти и очистить мать и ребенка. А пока я сделаю вот это. – Она открывает крошечную коробочку, проводит по ней мизинцем и рисует на лбу извивающегося ребенка черную метку. – Это для того, чтобы отвести сглаз, – она улыбается малышке.
– Чем мы сможем вам отплатить? – спрашивает Нана. Старуха отмахивается, сурово качая головой.
– Это мой долг, который я возвращаю, – говорит она, соединяет руки и быстро кивает ему, прежде чем уйти.
Глаза Нани по-прежнему закрыты, но она глубоко дышит, ее руки сжаты в кулаки. Нана помогает ей одеться и сесть, приносит ребенка, но она хмурится при виде грязно-белого свертка, как будто это что-то подозрительное, ненужный багаж, о котором следует сообщить в полицию.
– Как же нам ее назвать? – спрашивает Нана. Нани не отвечает. – Может быть, Таманна? – воркует он малышке, тоже не желающей открывать глаза. – Тайное желание Тарика и Тоши[38], – он улыбается. – А звать тебя будем Манно. Созвучно с Каммо, именем твоей сестренки.
