Внезапно Нани садится, хватает тканевую сумку и выбирается из палатки.
– Подожди, Тоши! – кричит Нана. – Что ты делаешь? Стой! Тебе нужно лежать!
Нани его не слушает. Она медленно продвигается вперед, спина ее курты потемнела от пота. Она сливается с потоком людей. Нана мчится к ней, держа ребенка в одной руке и толкая велосипед другой. Он зовет Нани, то ругая, то уговаривая, но она продолжает идти.
Они сталкиваются с большой толпой, собравшейся вокруг чего-то или кого-то, и останавливаются, чтобы посмотреть. Это колонна автомобилей и военных джипов, припаркованных на обочине дороги, с радиоантенн которых безвольно свисают маленькие индийские флаги. Рядом с ним, как бриллианты в море грязи, выделяются несколько человек в блестящей светлой одежде. Большинство зрителей, судя по всему, привлекает высокий и красивый мужчина в головном уборе, как у Неру, в длинной серой курте, застегнутой на все пуговицы до самой шеи, в черных туфлях, заляпанных грязью.
– Это и есть Джавахарлал Неру! – кричит Ади, полный радости узнавания, и стервятник шикает на него. – Извините, – шепчет Ади. – Но кто это рядом с ним?
– Мемсахиб Индии, – отвечает стервятник.
Ади смотрит на женщину. Ее лицо – такое же белое, как головной убор Неру, блестящие каштановые волосы и жемчужные серьги блестят в пыльном воздухе. Она что, держит Неру за руку? Неужели отец был прав?
– Она… девушка Неру?
– Это не имеет значения, мистер Шарма. Пожалуйста, сосредоточтесь на том, что важно.
Он замечает Нани, которая пробирается сквозь толпу и выходит на небольшую поляну совсем рядом с новым премьер-министром Индии. Неру кивает ей, вежливо улыбаясь, и что-то говорит. Нани шагает ближе и с силой хлещет его по лицу.
На миг толпа цепенеет. Никто не издает ни звука. Молчат Неру и женщина рядом с ним.
– Вся страна теперь твоя, ты счастлив? – кричит Нани в лицо Неру. – Ты такой большой человек, сможешь вернуть мне дочь? Сможешь вернуть мне мать? Скажи!
Нане удается прорваться сквозь толпу и схватить Нани за руку, когда к ней бегут полицейские с дубинками наперевес.
– На, возьми! – Нани выхватывает из рук Наны плачущего младенца и сует Неру. – Это ублюдок Индии. Что, Индия будет о нем заботиться?
Неру жестом просит полицейских отойти в сторону. Его потемневшее, изможденное лицо кажется пропитанным горем, как и все лица вокруг. Он пытается что-то сказать, но Нани поворачивается и уходит. Нана подходит к Неру, забирает ребенка, виновато кланяется и бросается вслед за Нани. Неру поворачивается к женщине в белом сари и что-то говорит. Женщина кивает и бежит за Наной и Нани.
– Что происходит? – спрашивает Ади, когда все вокруг начинает трястись и трещать, как экран телевизора во время грозы перед муссоном.
– Не волнуйтесь, – просит стервятник. – В файле есть пробел, сейчас его прокрутят. Пожалуйста, закройте глаза.
Наконец тряска прекращается, и Ади вновь старается сосредоточиться, чтобы как следует рассмотреть новый кадр. Теперь стало намного темнее, высоко в небе висят розовые и фиолетовые облака, солнце садится за дымный горизонт. На фоне сумеречного неба высится великолепное здание – памятник из мрамора и красного песчаника, а за ним течет серебряная река. Здание похоже на Тадж-Махал, думает Ади, только не так хорошо сохранилось: его гигантский белый купол потерял блеск, каменные плиты потрескались, несколько выпало. Вокруг памятника выстроились рядами треугольные палатки, похожие на те, что стоят у реки Ямуны под мостом, и в них живут старьевщики и наркоманы.
Да это и есть Ямуна, вдруг понимает Ади. Это она течет за обширным полем, а здание – мавзолей Хумаюна, который он каждый день видит из окна школьного автобуса; гордость Дели, исторический памятник. Только этот до боли знакомый пейзаж сейчас выглядит хуже, чем колония трущоб, где роятся комары и повсюду текут черные потоки нечистот.
Он замечает женщину в белом сари, ту самую, которая шла за Наной и Нани, и следует за ней, пока она пробирается сквозь лабиринт палаток, иногда заглядывая внутрь и нежным, но твердым голосом спрашивая, как поживают их обитатели. Люди, как правило, молча ей кивают – они слишком устали, чтобы сказать хоть слово.
Женщина останавливается перед палаткой в дальнем конце поля, где перед слабым костром сидит на корточках мужчина и лепит лепешку на изогнутом обломке разбитого глиняного горшка.
– Тарун? – зовет женщина.
Нана поворачивается и улыбается. На лбу у него тика, запястье обвито священной красной нитью. Теперь все ясно, понимает Ади. Тарик стал Таруном, тем Наной, которого он знает. Это все, что нужно, чтобы стереть прошлое и начать заново: один слог, старое доброе индуистское «ун» на смену исламскому «ик».
– Как она? – Женщина указывает на палатку, а Нана пожимает плечами – его улыбка выдает глубокую, усталую печаль.
