– Слушай, – зашептала Нур, – пошли в театральный зал, когда этот спектакль закончится. – Она перевела взгляд на отца Пинто, по-прежнему бормочущего, и закатила глаза.
– Театральный зал? – Ади понятия не имел, о чем она говорит, но был рад, что Нур сама сменила тему.
– Надо определиться, что мы будем ставить. Или ты забыл?
– Нет, я помню, но… у нас же еще уроки.
– Мадам Джордж прислала мне записку. – Нур ухмыльнулась. – Мы можем пропустить любой урок, какой хотим.
А она молодец, подумал Ади. Он понятия не имел, как ей это удавалось, но, хотя ребятам она казалась странной, многие учителя были от нее без ума. Наверное, потому что она была гением и могла решать в уме геометрические задачи.
– Хорошо, – согласился он, главным образом потому, что не знал, что еще сказать.
– И другу своему скажи, чтобы тоже приходил.
– Микки?
– Ну да, – ответила она таким тоном, будто Ади был совсем глупым. – Ты же ему рассказал об этом или…
– Я… э-э-э…
Она почесала переносицу и покачала головой. Несомненно, актрисой она была замечательной.
– Ладно, ладно. – Она повернулась к колонне мальчиков и замахала рукой.
– …На руках его, на ногах, на всем теле его появились такие же раны, как и на теле Христа, такие же железные гвозди прошли сквозь плоть его, как те, которые прошли через плоть Христа…
Наконец один из мальчиков повернулся и толкнул Микки, просто чтобы Нур перестала махать руками и привлекать к ним внимание. Микки вздрогнул, словно спал. Нур дала ему знак подойти, и какое-то время он тупо смотрел на нее, а потом вышел из колонны и спокойно направился к ним. Все вокруг замолчали, уверенные, что даже отец Пинто заметит, как этот громадный парень открыто ломает колонну и бредет по площадке. Но ничего не случилось. Микки просто подошел к ним, и колонна быстро выровнялась, освобождая место.
– Что? – спросил он Нур, которая хихикала, глядя на Ади, явно всем этим впечатлившись.
Наконец она сказала:
– Мадам Джордж попросила нас поучаствовать в «Последнем слове».
– В чем?
– В «Последнем слове», – повторила Нур, прежде чем вспомнила, что Микки новенький. Она рассказала о ежегодном мероприятии кафедры английского языка и привела несколько примеров выступлений, обычно там проходивших. Микки выслушал все это с обычным выражением лица, а потом спросил:
– Ну и что?
– Хочешь с нами? Нас будет трое. После этого, – она кивнула в сторону отца Пинто, теперь говорившего еще медленнее, – мы пойдем в драматический зал. У меня есть записка: можем пропустить любые занятия, какие захотим.
Глаза Микки наконец-то заблестели.
– Хорошо.
– …ощутить страдания других как свои собственные, ощутить их боль в крови своей, подняться над человеческим эгоизмом своим, пожертвовать желаниями своими, и только тогда…
– Но нам придется дождаться конца причастия, – добавил Микки. Нур и Ади в замешательстве переглянулись. Наконец Нур, откашлявшись, спросила:
– Но ты же не католик, нет? Ты вообще христианин?
– Мне нравятся облатки[42], – честно ответил Микки.
Драматический зал представлял собой фантастическое собрание раритетов. Он был размером с обычный класс, но стены были заставлены полками со всевозможными удивительными вещами – костюмами животных, шляпами волшебников, пластиковыми мечами, диковинными париками, пачками цветной диаграммной бумаги и бесчисленными бутылочками с краской. Половину зала завалили тем, что на полки не поместилось – были там, например, картонные фигуры деревьев и лошадей и даже гигантская карета из тыквы, которую Ади помнил по прошлогоднему спектаклю о Золушке.
Нур открыла один из шкафов, вынула три сложенных стула и поставила их вокруг длинного стола, покрытого глубокими царапинами и пятнами засохшей краски. Вошел Микки и, быстро оглядев зал, бросил сумку на пол и занял место.
– Зачем ты взял сумку? – спросила Нур.
– Ты же сказала, что мы можем пропустить любой урок, – он нахмурился.
– И ты… решил пропустить
Микки посмотрел на них обоих так, словно был по-настоящему сконфужен.
– А вам, что ли, нравится торчать на уроках?
– Нет, конечно, – ответил Ади.
– Некоторые уроки мне нравятся, – сказала Нур. – Английский, история.
Ади был с ней согласен, но, если бы признался в этом сейчас, она решила бы, что он ее копирует.
– Ну не знаю. – Микки вытащил из сумки любимый журнал. Нур кивнула, будто без слов поняла, что он имеет в виду.
– А вот «время призраков» я терпеть не могу. Эта мадам Мишра – просто ведьма.
«Время призраков» было их классной шуткой – так они называли санскрит, буквальным неправильным переводом термина «бхут каал», форм прошедшего времени, о которых мадам Мишра любила их расспрашивать. Если уж они всегда должны говорить по-английски, решили ребята, они будут переводить еще и санскрит, чтобы получилась уже совершеннейшая чепуха.
Лицо Микки чуть дернулось, выдав намек на улыбку, и Ади поразился тому, как тонко Нур дала понять, что заметила поведение мадам Мишра по отношению к нему. Ади сидел рядом с ним. Почему он сам никогда не говорил об этом Микки?
– Итак, – Нур хлопнула в ладоши, – у кого какие идеи?
