– Ади, ты вернулся? – Она вытерла лоб тыльной стороной ладони, вспотевшая, несмотря на декабрьский воздух, врывавшийся в окна. – Подожди снаружи, мы убираемся. Я скоро принесу тебе обед.
– Амма возвращается?
– Нет, бета. Пока нет.
Она вновь, как обычно, что-то от него скрывала. Может быть, Амма никогда не вернется? Тогда, может быть, ему позволят снова занять свою комнату? Он обвел глазами плакаты на шкафу и стенах, список любимых слов, которые он писал под окнами карандашом, крошечными буквами. Последние слова на букву «Г» – габаритный, гомерический, гротескный, – которые он записал до того, как Амма заняла комнату, еще можно было разобрать. Комната во всех отношениях ничуть не изменилась. Когда сменили простыни, убрали беспорядок, освежили воздух, все стало таким же, как до Аммы. Почему же теперь все казалось чужим, будто Ади не имел ничего общего с этим местом, будто этот куб пустого пространства никогда не принадлежал ему?
Сложив вещи Аммы в картонную коробку, Ма засунула ее под кровать, оставила тетю Рину домывать комнату и повернулась к Ади. Должно быть, она заметила его вопросительный взгляд, потому что сама ответила:
– Твой Чача приезжает.
– Чача? – За те несколько мгновений, которые потребовались, чтобы осознать сказанное и ощутить, как прилив волнения поднимается от живота и доходит до кончиков пальцев, Ма исчезла в спальне. В любой другой день он бы не последовал за ней, но сейчас не было времени медлить. Ади застыл в дверях.
– И когда он приезжает?
Ма подняла крышку кровати-коробки и осмотрела старый чемодан, где хранились ее лучшие сари, каждое из которых было завернуто в отдельный прозрачный пластиковый пакет. По быстроте ее движений и очертанию опущенных плеч Ади мог сказать, что она недовольна, но не понимал почему. Чача был единственным из родственников отца, кто искренне нравился Ма.
Он вспомнил, когда Чача приезжал в прошлый раз и привез ему «Лего» в красном чемоданчике. В ту неделю, что он провел у них, Ма смеялась больше, чем во все следующие годы вместе взятые. Даже из свадебных фотографий Ма больше всех любила ту, где Чача стоял рядом с молодоженами, высокий и красивый, совсем не похожий на своего квадратного брата. На этой фотографии Ма смотрела не в землю, как порядочная невеста, а в камеру – и улыбалась.
– Ма? – повторил Ади, когда она достала два сари и захлопнула кровать-коробку.
– Что, Ади?
– Когда приезжает Чача?
– В воскресенье.
– В воскресенье? – Он резко выдохнул. Оставалось всего четыре дня. – Во сколько? Каким рейсом? Я могу его встретить?
– Я не знаю. Спроси отца, он за все отвечает.
Она повесила сари в шкаф и вышла. Ади знал, что в таком состоянии к ней лучше не приставать, но сегодня медлить было нельзя. Он прошел за ней на кухню.
– Он будет жить в комнате Аммы? А если Амма вернется? Тогда пусть он спит на диване, а я могу и на полу.
Мама наполнила кастрюлю фильтрованной водой и поставила на плиту.
– Амме придется на какое-то время остаться в больнице.
Два дня назад он слышал, что ее собирались выписывать в субботу. Видимо, что-то изменилось.
– Тогда я могу побыть с ней, – предложил он, глядя, как Ма нарезает лук – тоненько, словно бумагу.
– Ее перевели в отделение интенсивной терапии, – сказала Ма. – Мы не можем больше ее навещать.
– Она умрет?
– Ади! Следи за языком. Нельзя так говорить, да еще в доме. А если отец услышит?
Он усмехнулся и покачал головой, но она не заметила. Не то чтобы отец очень уж беспокоился об Амме. Он даже не знал, как пользоваться аппаратом для измерения артериального давления.
– У нее был сердечный приступ, бета. Ничего страшного, но лучше ей побыть в больнице под наблюдением.
– Долго?
Ма отложила нож и вытерла лоб тыльной стороной ладони. – Я не знаю, посмотрим.
Вид у нее был такой, будто она слишком устала стоять, и он пытался подобрать слова, чтобы предложить помощь. Он мог бы приготовить рис. Он видел, как она это делает, и это не показалось ему трудным. Он мог бы разогреть на сковороде остатки еды, как часто делал для Аммы. Он мог бы приготовить ей чашку чая, на худой конец.
– Иди посиди в гостиной, – велела Ма. – Дай мне приготовить тебе еду.
Ади ушел в гостиную и включил телевизор, но стук ножа по разделочной доске перекрывал глухой смех персонажей «Сайнфелда»[43]. Он постукивал ногой в такт тиканию часов. Каждые несколько секунд они замирали, а потом начинали идти все быстрее и быстрее, пока он не перестал за ними успевать.
В аэропорту они ждали у стеклянной стены, откуда были видны все самолеты, стоявшие снаружи. В тот поздний час это были по большей части гигантские самолеты международных рейсов, на боках которых были выведены буквы
– На каком из них прилетел Чача? – спросил он, и отец кивнул в сторону одного, медленно скользившего в сторону аэропорта; маленькие человечки направляли его светящимися палочками.
