– Теперь мы приступим к последним обрядам, – пандит взглянул на лист бумаги, – Шримати Шакунтала Шарма. Ее сыновья Мохан и Махеш Шарма сегодня с нами, чтобы отправить душу своей матери Высшей Душе. Мы молимся, чтобы она освободилась от бесконечного цикла рождений и смертей, да, и обрела мокшу[49], став единой с Творцом. Мужчины могут последовать за мной к костру, женщины могут остаться здесь.
– Пандит-джи? – Чача поднял руку. – Мы бы хотели, чтобы женщины нашей семьи присутствовали на последних обрядах.
– Ох. – Пандит кивнул или покачал головой, трудно было сказать. – Как считаете нужным. Я сказал это только потому, что большинство людей до сих пор следуют старым традициям. Но, – он устало улыбнулся, – времена меняются, мы должны приспосабливаться к современности, да?
Чача ничего не ответил, а отец молча ушел. Утром они поссорились из-за способа кремации Аммы.
– Что ты думаешь об электрическом крематории, Бхайя? – вот все, что сказал Чача. Отец сделал два глотка чая и взорвался.
– Мы что, даже мать кремировать не можем как положено индусам? Тысячи лет мы следовали традициям, а теперь они слишком грязны? Знаешь, что делают мусульмане в праздник Ид? Режут коз на улицах! И никто никогда не называет их грязными. Почему только индусам всегда должно быть стыдно за ритуалы?
– Я сказал только, – пробормотал Чача, глядя в чашку, – что так будет чуть меньше загрязнения, но…
– А-ха-ха! – засмеялся отец леденящим кровь смехом. – Тысячелетиями мы кремировали людей, и воздух был превосходным. А теперь мы виноваты?
– Никто не говорит…
– Знаешь, какое загрязнение вызвал твой полет из Америки? Если тебя так волнует воздух, оставался бы там.
Чача решил ничего не отвечать, а отец с ухмылкой вышел из-за стола и покачал головой. С тех пор они не сказали друг другу ни слова.
Костер был установлен на бетонной платформе с видом на безжизненные воды Ямуны. Он был отмечен номером двадцать один в длинной серии таких же платформ, многие из которых находились на разных стадиях процесса кремации: мужчины раскладывали деревянные бревна или тыкали в груды тлеющего пепла длинными палками. Внизу, на берегу реки, горело еще несколько костров, похожих на грубые копии тех, что наверху, некоторые из них были окружены толпами людей в мятой белой одежде. Время от времени ветерок поднимал дым в сторону бетонных костров, отчего люди наверху прикрывали рты и носы накрахмаленными платками. Не очень-то это помогает, подумал Ади. Резкий, кислый запах черной реки заглушал все, окутывал всех, кто был наверху и внизу.
Амма лежала на пирамиде из деревянных бревен, одетая в белое сари с золотой каймой и украшенная гирляндой из желтых цветов. Он не видел ее с той ночи в больнице – отец и Чача организовали похороны, и рано утром ее привезли в фургоне прямо из больницы. Ма вместе с несколькими дальними тетушками вымыла Амму и одела в новое сари. Теперь она выглядела лучше, чем дома, хотя у нее даже не было зубов. Впервые с тех пор, как она приехала к ним, ее лицо не искажала гримаса боли. Оно блестело, почти сияло, а губы, хотя и туго сжатые, казалось, застыли в нежной улыбке.
Он не мог смотреть на эту улыбку.
Пандит предложил Чаче и отцу подняться на платформу и закончить разведение костра, возложить на Амму несколько бревен полегче, пока она не будет полностью ими укрыта. Отцу как старшему сыну вручили горящий факел, чтобы зажечь костер. Он подошел к голове Аммы, остановился, повернулся и кивнул Чаче. Тот подошел и встал рядом, чуть поклонившись. Ади заметил, что их глаза были полны слез. Отец повернулся к Ади и кивнул, приглашая его подняться, но он сделал вид, что ничего не заметил. Только когда Ма чуть его подтолкнула, он наконец шагнул вперед и встал рядом с отцом и Чачей, приложив руку к факелу. Если кто и должен поджечь Амму, так это Ма, подумал он, но, наверное, это было бы слишком даже для самого прогрессивного пандита.
Все трое наклонились как один и коснулись факелом тех мест, на которые указывал пандит, повторяя свои санскритские мантры. Они медленно кружили вокруг костра, наклоняясь, прикасаясь, отступая, наблюдая, как дрова брызжут огнем, как их потрескивающие взрывы эхом отдаются в торжественной тишине, словно залпы петард Дивали. В конце концов, вернувшись в то же место, с которого начали, они наклонились и благословили голову Аммы огнем.
Они отступили от костра, встали в круг родственников и друзей и молча наблюдали, как оранжевое пламя перепрыгивало с бревна на бревно, горя так жарко, что Ади чувствовал покалывание кожи. Когда дым стал густым и летающие куски пепла начали сыпаться на их головы, пандит попросил всех удалиться в молитвенный зал и оставить Амму в покое. Предполагалось, что уйдет целая ночь, чтобы огонь потух и пепел остыл, после чего его нужно было погрузить в святые воды Ганги. После этого, на тринадцатый день, должно было состояться молитвенное собрание. Больше здесь делать было нечего.
