Эта женщина – Амма, потрясенно осознает Ади. На ней ярко-желтое сари, она вся в золоте, ее уши, нос, шея и запястья сверкают, когда она идет через комнату. Отец встает, но она жестом приказывает ему не шевелиться и поворачивается к окну. Ади вздыхает при виде этой женщины. Ее глаза светятся яростью, не имеющей ничего общего с привычной хрупкой и маленькой Аммой. Неужели возраст в самом деле такое творит с людьми – высасывает жизнь из их глаз, превращает слепящие солнца в бледные, мутные шарики?
Амма смотрит на кого-то, сидящего на корточках прямо под окном, понимает Ади. Невысокий смуглый мужчина с подстриженными седыми волосами поднимается на ноги. На нем бледно-голубая рубашка поверх выцветшего белого дхоти. Наверное, это слуга, думает Ади, видя, как он стоит перед Аммой: грудь ввалилась, а спина сгорбилась, как будто он всю жизнь склонялся перед ней. Амма говорит что-то, чего Ади не может расслышать, и передает ребенка мужчине. Слуга, что-то жуя почерневшими губами, смотрит на плачущего младенца налитыми кровью глазами, но ничего не говорит.
– Подожди! – выпаливает отец, глядя на Даду, но Амма выставляет палец вперед, требуя молчать. – Как? – кричит он скорее растерянно, чем рассерженно. – Мы делали тест, УЗИ…
– Она лгала! – шипит Амма, ее глаза горят красным. – Ложь, все ложь! Вся деревня знала, что мы ждем внука. Но твоя женщина нас одурачила, обвела вокруг пальца. Честь всего дома она измарала грязью. Мы не можем жить с этим позором! – Амма кричит на ребенка, который теперь плачет еще громче, как будто соревнуясь с ней, и Ади понимает, что она говорит «мы», имея в виду только себя, как и теперь. – Нет! – Амма поворачивается к отцу, ее голова медленно трясется, а сомкнутые губы выдавливают слова. – Либо ты дашь нам позаботиться об этом прямо сейчас, либо, клянемся Шивой Махадевой, мы прямо сейчас выпьем яд и покончим с жизнью.
Отец стоит в оцепенении, ошарашенный и обмякший. Глаза Дады по-прежнему смотрят в телевизор, как будто ничего не происходит, но его пальцы крепко сжимают серебряную ручку трости, гася единственную искру в комнате.
– Подвинься, Кусесар! – Амма подталкивает слугу к двери и следует за ним, покидая огромную комнату, оглашаемую пронзительным, настойчивым криком ребенка.
Крики Ма теперь прекратились, и Ади напрягается, чтобы прислушаться. Где-то в доме хлопают двери, и он слышит женские голоса, шепчущие слова, которых он не может разобрать. Он снова осматривает бунгало. Все окна по-прежнему закрыты, тонкие щели между деревянными планками блестят тайнами, и он наклоняется, чтобы увидеть их все, надеясь найти достаточно широкую, чтобы заглянуть в нее.
Звук шагов привлекает внимание к стороне дома. Металлическая дверь с лязгом открывается, и слуга выходит. Ади видит, что ребенок у него на руках, но не плачет. Запеленутый в несколько слоев ткани, он уже даже не шевелится.
Медленно идя по темной, непримечательной земле, слуга подходит к небольшому сараю и зажигает фонарь. По мере того, как пламя мерцает и разрастается, он копается в инструментах и сельскохозяйственном оборудовании. Достает большой глиняный сосуд наподобие тех, в которых летом охлаждают воду. Осторожно опускает черный сверток в сосуд и завязывает тканью зияющее отверстие. Потом с сосудом в руках обходит сарай, а фонарь разливает бледно-желтые лужи по ровным полям. Он находит то, что искал, ставит фонарь, опускает сосуд в темноту. Взяв лопату, засыпает черной землей уже вырытую яму.
В доме кричит Ма, кричит с такой леденящей кровь яростью, что Ади и сам не может сдержать крик. Слуга останавливается и поворачивается. Ма воет за закрытыми окнами дома с призраками, от ее звериного крика замолкают сверчки и жабы, а тьма вокруг обращается в густой черный суп, из которого невозможно выбраться. Слуга выплевывает струйку сока паана, мерцающего темно-красным в свете фонаря. Больше ничего не разглядеть. Он поворачивается и продолжает копать.
– Нигамбодх Гхат – старейшее место захоронения в Дели, – сказал пандит. – Тысячи лет назад Господь Брахма оказался в тупике. Он был проклят Святой Ямуной и потерял мудрость и память. Как мы знаем, Брахма – создатель Вед и владыка всех знаний, поэтому проклятие означало, что и Веды были утеряны. Но когда Ямуна-джи простила Брахму, он окунулся в воду прямо здесь, да, – он указал на ступени, ведущие к реке, – и так мудрость Вед в этом мире была восстановлена.
Когда пандит улыбнулся, все люди, собравшиеся вокруг него, торжественно закивали, видимо, задаваясь вопросом, можно ли аплодировать. Ади, не сдержавшись, покачал головой. Эта история была нелепой не только в такой ситуации, но и сама по себе. Почему Брахма был проклят рекой? Почему он был прощен? Почему не записал Веды, если был таким умным?
