Оглядев как следует просторную гостиную, на одной стороне которой расположился длинный стол, а на другой – куча диванов и кресел, Ади понял, чего ему здесь недостает: телевизора. Стулья были расставлены вокруг большого журнального столика, лицом друг к другу, а не к экрану. Всю стену позади них занимали книжные полки от пола до потолка, и книг на них стояло столько, сколько Ади видел разве что в библиотеке. Вытянув шею, он смотрел на них и думал, как Мааси удается добираться до высоких полок, заставленных тяжелыми книгами в твердом переплете.
Большинство из них было на панджаби или урду, и Ади взял одну с нижней полки. Это был толстый том с потертыми, пожелтевшими страницами, по корешку скрепленный скотчем. Он назывался «Тедхи Лейкер», «Кривая линия». Имя автора, Исмет Чугтай[54], показалось Ади потрясающе красивым, как Нур Фаруки. Вот бы его тоже звали как-нибудь в этом роде! Если бы не Нана, Ма, наверное, выросла бы мусульманкой и дала бы ему гладкое, изящное имя – Мир, Фирак или Фаиз, а не это раздутое, полное распухших «ш». Если бы только Нана и Нани в ту ночь, освещенную огнем, не пересекли невидимую линию, он мог бы вырасти в Пакистане и изучать урду вместо санскрита, декламировать стихи вместо того, чтобы зубрить никому не нужные таблицы. И из-за одного маленького поворота судьбы полвека назад он не мог теперь читать страницы, порхающие перед глазами.
Ади услышал топот шагов еще до того, как увидел собаку, и его охватила паника. Как ей удалось освободиться от цепей? Успеет ли он отбежать к двери? Заберется ли на книжную полку? Прошло три года, но он до сих пор живо помнил тот случай с собакой в парке. В кустах он нашел щенка, крошечного, как игрушка, который прятался там и тоненько поскуливал. Стоило Ади взять его на руки, как к ним бросилась собака-мать, оскалив клыки. Собаки чувствуют страх, говорил ему отец. Никогда не поворачивайся к ним спиной. Никогда, никогда не убегай.
Так что Ади остался стоять на месте. Наградой ему стали семь уколов, большое спасибо за совет. Семь уколов в задницу.
Собака медленно подошла к дивану, тяжело дыша и виляя хвостом, и села перед ним, как послушный ребенок, глядя вверх жадными глазами. Ади понял, что она хочет печенья, осторожно достал одно и бросил на пол. Собака подняла голову и проглотила его, как таблетку, и ее физиономия стала по-детски обиженной, так что Ади не мог не улыбнуться. Потом встряхнулась, будто пытаясь избавиться от вкуса, от самого воспоминания о его пресной сухости, повернулась и легла прямо у ног Ади.
В каком-то смысле отец был прав, понял он. Бежать от страхов не нужно, но это не значит, что нужно замереть на месте и не шевелиться.
Стоял конец февраля, но пенджабский воздух был не густым и пыльным, нагревшимся за долгое лето, как в Дели, а свежим и холодным. Ма сидела на плетеном стуле, пила чай и ждала Мааси, а Ади лежал на траве и читал книгу.
– У меня для тебя кое-что есть, – сказала Мааси и осторожно достала из синего бархатного мешочка какое-то маленькое украшение. Ади не мог разглядеть какое, но, судя по выражению глаз Ма, это было что-то драгоценное. – Его дала мне наша мама. – Мааси смотрела на ладонь так, будто вглядывалась в болезненное воспоминание. – Это было единственное, что она взяла с собой, когда мы убегали. Единственное, что было настолько маленьким, чтобы она могла вшить это в пояс моего сальваара. Но и единственная ее драгоценность. Эта пара сережек досталась ей от матери, нашей Нани, которая умерла давным-давно, во время бомбейской лихорадки. Из всего приданого от мужа-пьяницы Тоши удалось спасти только их. Она отдала их мне, чтобы я сохранила. Я так и сделала. – Она с улыбкой посмотрела на Ма. – Но я не могу вернуть их ей. Так что отдам тебе. – Она протянула Ма сережки.
– Нет-нет,
– Ох, глупая девчонка, – Мааси рассмеялась, – теперь-то у меня есть ты.
Наконец Ма взяла серьги. Медленно повернула голову в одну сторону, в другую, вставляя их в уши. Откинув волосы назад, показала серьги Мааси, та захлопала в ладоши, как маленькая девочка. Ади тоже их увидел. Серебряные, в форме павлиньих перьев, усыпанные маленькими драгоценными камнями разных цветов, которые веером расходились вокруг большого белого шара, жемчужины, переливавшейся на зимнем солнце.
– Что случилось, бехенджи? – спросила Ма, внезапно забеспокоившись. Ади взглянул на Мааси и увидел, что ее лицо осунулось. Она попыталась улыбнуться, но вид у нее был такой, будто ей больно.
– Ох уж эти воспоминания. – Мааси покачала головой. – Они никогда нас не отпускают, да?
– Наверное, не стоит… – пробормотала Ма, снимая серьги.
